Александр Подольский – Беспредел (страница 39)

Смеханыч распрямляется и говорит:

– А по студенческому билету был Садов. Угадай, какую букву его фамилии мы все время коверкали? – Смеханыч клокочет мокротой в горле и выхаркивает на пол. – Садовский, бля!

Подняв простыню, Смеханыч сворачивает ее в ком и кладет на лицо покойного. Велит мне убрать каталку с телом к холодильнику, а сам выкрикивает в гулкую пустоту секционной:

– Следующи-и-и-ий!

Послушно беру каталку за рукояти и толкаю перед собой. Провожая взглядом своего знакомого, Смеханыч говорит:

– Это просто удивительно.

Смотрю на коллегу, подняв брови.

– Схлопотать от бандюков заточкой в печень?

Смеханыч говорит:

– В удивительное время мы живем. Был херовым студентом-медиком – стал предпринимателем. Раньше за спекуляцию уголовная статья была, а сейчас это называется бизнес. Можно сменить фамилию. Можно стать кем угодно и делать что хочешь. Удивительное время сейчас. Свободное. Время перемен и возможностей. Можно петь идиотские песни. «Зайки-зайчики, баньки-тазики». Бред же. А ведь нравится людя́м. Слушают, подпевают этому румыну.

Продолжая катить тело, говорю через плечо:

– Так он же болгарин.

– Да какая разница. – Слышу, как Смеханыч снова харкает на пол.

Шаркая ногой по кафелю, растирая харчок, он говорит:

– Еще совсем недавно за такие песни можно было из кабинета цензора прямиком в дурку попасть. А сейчас – на телевидение и стать звяздой.

Паркую каталку у холодильника. Смеханыч говорит мне в спину:

– Даже ты, Заяц, можешь сейчас стать знаменитостью. Допустим, актером.

Мне не видно лица коллеги, но я почти уверен, что он лыбится. Внимание, сейчас будет шутка.

– Народу сейчас нравится всякая херня. Иди в ужасы. Тебя там с руками оторвут. Такая экономия на гриме! – Смеханыч гогочет на всю секционную.

Хороший мужик Степаныч. Веселый.

Забавно, а ведь если бы не такие челноки, как Садов-Садовский, Смеханыч и знать бы не знал про фильмы ужасов. Единственными его ужасами так и остались бы сухой закон да медвытрезвители.

Челноки – одни из первых, кто переступил через упавший железный занавес и двинул на тот берег. А когда вернулись, достали из своих клетчатых баулов столько всего. Новое кино, музыка, мода. Они привезли нам перемены и возможности. Кому-то это позволило взглянуть на мир по-новому. Но для большинства перемены уместились в карман турецких джинсов. А возможности забулькали в бутылке «Амаретто», которое теперь можно хлестать, как Смеханыч, с утра до вечера, не боясь уехать в лечебно-трудовой профилакторий.

Оставив тело Садовского у холодильника, возвращаюсь к коллеге и еще двум трупам, переданным предыдущей сменой.

Смеханыч уже снял простыню с первого. Осматриваю тело. На нем колотые раны, как у Садовского. Кожа покрыта синими тюремными наколками. Гляжу на лицо. Теперь моя очередь здороваться с покойным. Сегодня и впрямь день встречи выпускников какой-то. Этот мой одноклассник не вылезал из спортивных секций. Каждое лето проводил в спортивном лагере. Судя по количеству его наколок, любовь к лагерям не исчезла. Парню пророчили большое спортивное будущее, а он стал бандитским быком. Время перемен. Время возможностей.

Смеханыч говорит:

– М-да. Некоторые вещи все же не меняются. – Он кивает на тело. – Вон урки, как тыкали друг дружку заточками, так и тыкают. А в этого, наверное, еще и хером тыкали, смазливый такой.

Под гогот Смеханыча повторяю маршрут с каталкой и возвращаюсь. Он снимает простыню с третьего тела и произносит:

– Опять подранок.

Подранки.

Когда в начале года нам привезли первого, следом за ним нагрянули комиссии из всех возможных инстанций. Милиция, городская администрация, военные, представители областной думы, эпидемиологи, зоологи, биологи, еще какие-то «ологи». Такого количества живых наш морг просто не вмещал. Да и сам подранок, который оказался работником видеопроката, наверное, при жизни не получал столько внимания.

Слухи в маленьком городе распространяются быстро. Как перегар от Смеханыча. Слухи про маньяка. Слухи про сектантов и похитителей органов. Был даже слушок про зверюгу-мутанта из прилегающих к Черноволжской АЭС лесов. Но в конце концов общественность удовлетворила официальная версия про стаю бездомных собак, одичавших и озверевших с голодухи. И уже к весне отношение к ситуации стало предельно простым: «Опять подранок».

Криминальные сводки уже давно набили оскомину всей стране. А уж в нашем городе, где по статистике у каждого третьего есть подозрительная опухоль под мышкой, тем более. В таком городе чужая насильственная смерть очень быстро становится обыденностью. Будь то хоть бизнесмен, заколотый заточкой, хоть работник видеопроката с разорванным горлом. И кстати, да. Называть их подранками придумал Смеханыч, который сейчас изучает очередного.

Шеи у подранка практически нет. Только почти голый позвоночный столб, обвитый фрагментами мышечных волокон. Видно остатки щитовидной железы и огрызки трубок пищевода с трахеей.

У покойного почти лысая голова. Лишь кантик аккуратно подстриженных оставшихся волос обрамляет ее по кругу. Мой коллега делает профессиональное замечание, что если посмотреть на этого подранка сзади, тот похож на чупа-чупс.

Доставая пачку сигарет, Смеханыч говорит:

– Невероятно. Даже блохастые тузики сейчас делают что хотят. Захотели человечину – жрут человечину. Поедая исключительно человечьи шейки. И ведь никто не возражает. Удивительное время.

Смеханыч подбрасывает в руке зажигалку с изображением голой женщины. Нижняя часть зажигалки вся в сколах и царапинах от пивных крышек.

– А знаешь, что еще удивительно, Заяц? – Поймав вещицу, он подносит ее глазам. – То, что с тобой кто-то трахается.

Глядя на зажигалку, Смеханыч облизывает верхнюю губу, касаясь языком усов. Он говорит:

– То, что тебе дает такая телка – вот это действительно удивительно.

А вот тут и не поспоришь.

До Зайки я встречался только с Дунькой Кулаковой. Это Смеханыч так называет дрочку. До Зайки я был девственником. Придорожные путаны, которые от меня шарахались, не дадут соврать. Именно поэтому у меня в голове до сих пор не укладывается, что мы с Зайкой занимаемся этим.

Про это по телику показывают передачу, которая идет поздно ночью. Она так и называется: «Про ЭТО». Ведет эту передачу женщина с экзотичной для нас кожей цвета молочного шоколада и таким привычным именем – Елена. Она говорит с гостями программы про коитус. Она рассказывает зрителям про пенетрацию и фелляцию. Про куннилингус, иррумацию и дефлорацию. Елена говорит, что Дунька Кулакова – это не дрочка, а мастурбация.

Все эти слова словно заклинания. Нам неизвестно, что они означают. Но нам знакомы слова «девальвация», «деноминация» и «приватизация». Чисто подсознательно мы понимаем, что иррумация и приватизация – просто разные формы и способы, как нас поиметь.

Елена говорит про это нам – людям, которые, несмотря на перемены вокруг, так и не признались, что у них в стране есть секс. Мы признались, что у нас есть это. И Елена помогает нам преодолеть наши с этим трудности.

Но у моей Зайки никаких проблем с этим нет. Ее поведение на моем разложенном диване, пожалуй, вогнало бы в краску даже актрис из немецких фильмов для взрослых.

Моя Зайка вытворяет такие штуки… Стыдно признаваться даже самому себе, но… Меня дико прет, когда во время этого она вводит свой палец мне в зад и что-то там делает с моей простатой. Это просто офигенно. Когда я вхожу в Зайку, а ее палец во мне, то каждый толчок моей тощей задницы, который Елена называет фрикцией, это как слегка кончить. А уж когда кончаю по полной, то тупо цепенею от удовольствия. Валяюсь, как паралитик, и пускаю слюни, без сил даже пошевелиться.

Это дико приятно ощущать и все же немного стремно осознавать. Ведь, что бы там ни говорила Елена, мужское очко – штука неприкосновенная. Это твердо знают все мужчины, едва ли не с самого детства. Ну или со школы.

Именно школу мы с одноклассниками в тот раз и прогуливали, когда завалились к пацану, у которого дома был видеомагнитофон. Купленный у одного из садовых-садовских, он занимал центральное место в квартире – на тумбочке под теликом. А в самой тумбочке – видеокассеты. Боевики и комедии, мелодрамы и ужасы, расставленные рядами. Но были и другие кассеты, никак не подписанные. Лежащие в родительских шкафах и ящиках с бельем. Кассеты с теми самыми немецкими фильмами. Спрятанные от детей, но непременно ими находимые.

Такую кассету мы тогда и воткнули в видак. И во все глаза смотрели, как усатый сантехник прочищал радушной домохозяйке трубы. А та, прямо как мы, удивленно выпучивала глаза, мол, неужели там у меня тоже засоры? Она широко и беззвучно раскрывала рот, как рыба. А на экране горел значок перечеркнутого динамика, чтобы сантехнические работы не беспокоили соседей.

И вот в тишине слышно только хлюпанье крайней плоти и шлепанье кулаков о почти безволосые лобки и мошонки. Хлюпанье, шлепанье и тихое кряхтение, прерываемое звуками плевков.

Сантехник на экране старается. Звуки шлепков становятся интенсивнее, а кряхтение уже переходит в стоны. В этот самый момент кто-то взвизгивает: «Фу-у-у! Пидор!» Этот вскрик обращен к мальчишке, сидящему на полу без штанов. Его ноги согнуты в коленях, так что пятки касаются ягодиц, и широко разведены в стороны. Одна его рука наяривает член, почти прижав его к животу. Другую руку он запустил под мошонку, вставив средний палец себе в зад.