Александр Подольский – Беспредел (страница 41)
Смеханыч ржет и выдыхает дым, развалившись на диванчике в ординаторской. Сижу напротив него на стуле и машу ладонью перед лицом, разгоняя клубы дыма. Между нами в этот раз не каталка с телом, а небольшой столик. От Смеханыча всегда лучше держаться на расстоянии, чтоб не окосеть от перегара.
– Хату она твою отжать хочет, тут к гадалке не ходи, – говорит Смеханыч, сделав затяжку. – Черные риелторы. Слыхал про таких?
Мотаю головой. На что мой собеседник прищуривается и говорит с интонацией Карлсона:
– О, брат. Это жулики. – Он выдыхает дым в мою сторону и продолжает уже обычным голосом: – Они обрабатывают одиноких людей. Старух там, алкашей. Ну или дрочил вроде тебя. Засирают им мозги так, что те на них переписывают свою жилплощадь. А потом этих лохов пускают по миру или даже в расход. И все дела. Ну а что? Время сейчас такое. Есть все хотят. А сильный всегда ест слабого, – подводит итог бухой философ.
Чтобы жить, надо есть. Как ни крути. Но всегда найдется тот, кто хочет жрать в три горла. Жрать и свое, и чужое. Как Смеханыч.
Он тянется через весь стол и хватает бутерброд, лежащий на газете передо мной. Рукой с зажатой сигаретой берет со стола стеклянную колбу со спиртом. Отпивает, закусывет, закуривает.
– Ну вот ты, Заяц, – рыгнув, говорит он. – Если ты вдруг пропадешь, тебя разве будут искать? Да у нас все отделение только перекрестится, если ты сгинешь.
Он заходится хохотом, а потом кашлем, извергая из горла клубы дыма и фейерверки слюны. Прокашлявшись, шепчет сиплым голосом:
– По тебе только я скучать буду. Вернее, по твоим бутерам. Но вот твоя телочка… – Он прищуривается. – Эта фифа с тобой явно не из-за них.
Смеханыч трясет моим бутербродом, и кусок мяса шлепает по хлебу.
– Не надо-трогать-мою-еду, – пародирует он меня.
Напарник сегодня явно в юмористическом ударе. Откинувшись на спинку дивана, он тяжело и хрипло дышит после очередного приступа смеха с кашлем. Красные, покрытые потом щеки надуваются. За эту смену запасы спирта в морге, видимо, оскудели больше обычного.
Отдышавшись, мой коллега закидывает руку на спинку дивана и широко разводит колени. Приняв эту позу короля общественного транспорта, продолжает монолог:
– Заяц, а заяц? Дай ты мне ее телефон в конце концов. Мы с ней пообщаемся за бутылочкой полусладкого. В приватной обстановке, так сказать. – Он мнет рукой промежность сквозь штаны. – Выясню, чего ей надо. А потом все как есть тебе доложу.
Молча встаю из-за стола и направляюсь в секционную, чтобы продолжить работу после перерыва.
Смеханыч говорит мне в спину:
– Ну Заяц! Ну для тебя ж стараюсь! Заяц! Заяц!
Выйдя из ординаторской, закрываю за собой дверь, из-за которой слышно, как Смеханыч снова изображает мультперсонажа:
– За-а-ае-е-ец! Ты меня слы-ы-ышишь?
Слышу-слышу. Возможно, Степаныч помнил бы и про ее номер, и про мою съемную хату, если бы не так рьяно следовал своей поговорке.
Все в отделении называют Степаныча Смеханычем. А за глаза – Стаканычем.
В отделении также могут рассказать про то, как молодой и талантливый советский хирург Степан Степанович Орлов с наступлением времени перемен и возможностей стал зрелым и опытным российским хирургом с маленькой зарплатой. Хирургом, который, вернувшись однажды с дежурства, не обнаружил дома ни жены, ни ее вещей. Если верить слухам, она ушла от него к какому-то коммерсанту. После развода он стал просто Степанычем – душой коллектива с легким алкогольным амбре. Однажды амбре было чуть сильнее обычного, и его рука со скальпелем дрогнула. По слухам, только благодаря старым связям и былым заслугам он все же не сменил медицинский халат на тюремную робу. Так уважаемый хирург Степан Степанович Орлов хапнул свою порцию перемен и возможностей. И стал Смеханычем, судмедэкспертом, от которого вечно разит перегаром и одеколоном «Дабл Виски».
Заступив после выходных на дежурство, еще в раздевалке по запаху чую, что Смеханыч уже здесь.
Переодевшись, захожу в секционную, где и застаю коллегу лежащим на столе для вскрытий. Голый Смеханыч с разорванной шеей все еще источает ароматы паленого алкоголя и дешевого парфюма.
Все в отделении думали, что Смеханыча когда-нибудь укокошат за его длинный язык. Прибьют его же друзья-собутыльники. Но им закусили друзья человека. Так Смеханыч стал Подранычем.
Тузики в этот раз внесли разнообразие в свое меню. Помимо шеи, у моего, теперь уже бывшего, коллеги разорван правый бок. Видно поврежденную, буквально надкушенную печень. Мохнатым гурманам явно не по вкусу пришелся этот раздутый и потемневший орган алкоголика. Псы-людоеды всего лишь ненамного опередили цирроз.
Мой новый напарник уже подготовил тело старого к вскрытию. Что ж, нужно делать работу и валить домой. Где меня ждет Зайка,
Вампир на экране почему-то гасит других вампиров. Он шинкует их в капусту своим мечом, похожим на самурайский. Зайка говорит, что он не совсем вампир. Полукровка, рожденный от вампира и человека. Это называется «дампир». Кожа у этого дампира цвета темного шоколада. Темнее, чем у Елены из «Про ЭТО». Но они хорошо бы смотрелись вместе. На мой вопрос, зачем он убивает других кровососов, Зайка пожимает плечами.
– Ну он типа хороший. – Она корчит гримасу, будто съела лимон. – Борется со злом. А может, просто хочет перебить всех вампиров, чтобы вся человеческая кровь только ему досталась.
Слушая очередной вампирский ликбез, опускаю блестящую трубочку в граненый стакан, наполненный почти до краев.
– Ну, как говорит Смеханыч, – по привычке поминаю его в настоящем времени, – пить надо каждый день!
Процитировав усопшего коллегу, беру трубочку в уголок рта и высасываю залпом весь стакан.
– Твой Смеханыч козел, – говорит Зайка и тоже осушает свой фужер с абсентом одним глотком.
Трубочка вываливается из моего рта и бряцает по пустому стакану. Я говорю:
– Вы знакомы?
– На днях познакомились. – Зайка берет лежащую на столике зажигалку и сигарету из пачки. – Я шла к тебе, а он у тебя в подъезде отирался. Там до сих пор, по-моему, его перегаром воняет. И противным одеколоном. Бе!
Глядя на ее кулачок с зажатой зажигалкой, издаю звук:
– И?..
Колесико чиркает по кремню, летят искры, но газ никак не хочет воспламеняться.
Чирк-чирк-чирк!
– Он поздоровался, – говорит Зайка с сигаретой во рту. – Сказал, что его зовут Степан Степанович. Для друзей просто Смеханыч.
Чирк!
– Сказал, что он тебе как отец.
Чирк!
– И хочет познакомиться со мной поближе. Поболтать по-отечески.
Чирк!
– Домой к себе звал.
Чирк!
Я снова пищу как мышь:
– И?..
– И я послала его в жопу, – говорит Зайка. – Этот козел пытался лапать меня за зад.
Чирк-чирк-чирк!
Пламя наконец вспыхивает, и Зайка прикуривает. Выдыхая дым, говорит:
– Он был просто козел. – Зажигалка крутится в ее пальцах. – Обычный циррозный козел.
Зайка кидает зажигалку на столик. Вещица кувыркается и замирает на краю, едва не свалившись на пол. На ней изображена голая женщина. Нижняя часть зажигалки покрыта сколами и царапинами.
Протягивая мне пустой фужер, Зайка просит обновить.
На кухне я немного разбавляю абсент из подготовленной заранее бутылки с водой. Зайка сегодня разошлась с алкоголем. Надо бы ей притормозить.
Когда я возвращаюсь в комнату, неугомонный жадина дампир все еще крошит своих собратьев. Протягиваю Зайке фужер и сажусь на диван рядом. Она выпивает порцию залпом и, притянув меня за подбородок, целует в губы. Потом садится верхом мне на колени и снимает с себя растянутую майку. Мы снова занимаемся
Видеодвойка шипит и мерцает помехами на экране. В тишине слышно только хлюпанье моей крайней плоти и шлепанье Зайкиного кулачка о мои яйца и лобок.
Диван разложен. Я сижу на нем с закрытыми глазами. Сижу полулежа, упираясь лопатками в жесткую спинку дивана и касаясь затылком прохладной стены комнаты. Мои ноги вытянуты и разведены в стороны. Левое колено все влажное и немного затекло.
Оседлав мою левую ногу, Зайка сидит на ней, лицом ко мне. Плотно прижав свою промежность к моему мосластому колену, она двигает бедрами и одновременно обслуживает меня правой рукой.
Многие мужчины, рассказывая о своих половых подвигах, с гордостью говорят что-то типа «Дал в рот» или «Сунул в ладошку». Они говорят это с довольным видом. С видом явного превосходства.
Кажется, Елена говорила что-то про доминирование.
Чувство превосходства в этом случае – это большое заблуждение, надо сказать. Во-первых, потому что весьма сложно насильно дать кому-то в рот или в руку. Поэтому в рот все-таки берут, а не дают. Как ни крути. А во-вторых, твой прибор – это хрупкий и нежный орган. А он хрупкий и нежный, хоть ты и называешь его дубиной или шлангом. И когда твой нежный орган во рту или в руках у твоей подружки – ты весь у нее в руках. Тут доминирование работает совсем в другую сторону. Так что лучше воздержись от резких движений, ведь ты полностью в ее власти.
Вот и я сейчас в полной власти моей королевы, которая держит в руках мой конец и яйца, словно свои царские символы – скипетр и державу.