Александр Подольский – Аконит, 2020 № 07-08 (цикл 2, оборот 3:4, февраль) (страница 10)

Читать у Калитина получалось обычно не дольше трёх страниц, но дело было не в бесталанности автора — усталость, огромная, накопленная, Сизифова, давала о себе знать. Глаза закатывались за веки, книжка сползала и шлёпалась на грязный пол.

На кухне мебели было чуть больше — пятнистая от сколов, как ягуар, эмалированная раковина, колченогий столик, где стояла походная электрическая плитка, и табурет. Раньше квартира, если верить фотографиям, была почти приличной, но сын арендаторши — наркет — продал всё, что можно было продать, а остальное — сломал. Оставил лишь гулкое эхо и неприятный сладковатый запах, вытравить который новый хозяин не смог — то ли ширево, то ли благовония. Зато арендная плата за квартиру была минимальной, и Ивана это полностью устраивало.

Вообще, планы у него были наполеоновские. В деревенской школе Калитин был лучшим, и отметки позволяли ему поступить если не в Москву, то в любой региональный университет. Если бы только Васька не болел… Чтобы поддерживать худо-бедно лечение младшенького, Иван и перебрался в райцентр.

Райцентр был с виду как его квартира — облупленный и Богом забытый, и не было бы смысла в его существовании, если бы местная вьетнамская диаспора не вложила деньги в заброшенный советский полиграфический комбинат. Именно туда и устроили Ивана по знакомству — не было времени на поиски вариантов поинтереснее, деньги были нужны ещё вчера.

Сначала Калитин был разнорабочим — грузил и возил на тележках тяжеленные как палеты с силикатным кирпичом бумажные пласты. Потом подняли до обрезчика — тоже обезьянья работа, но считавшаяся более квалифицированной, к тому же, платили за неё почти вдвое. Прошуровав какое-то время обрезчиком, он выучился на печатника и встал за станок. В советское время печатники работали тут в две смены, с семи утра до одиннадцати ночи. Иван же впахивал за двоих.

Порой Калитин сам удивлялся, как он умудряется каждый день просыпаться в полшестого и шлёпать по окраине к комбинату в надежде поймать попутный автобус. Готовил еду Иван раз в неделю, стирал — раз в месяц. Воскресенья он пролёживал на диване пластом, сил хватало лишь на поход в туалет. Раз в две недели заставлял себя проведать брата. Иногда начальство, зная о его потребностях и простой человеческой безотказности, просило выйти «хотя бы на полдня» и в воскресенье.

Наташа, Иванова деревенская любовь, с которой они планировали поступать и жить вместе, уехала покорять столицу одна. Вместо неё, если не была слишком пьяна по случаю выходного, приходила Маринка — соседка с истекающим сроком годности — и Калитин выменивал у той на ласки стирку или готовку. Пытался он и читать, но вскоре понимал, что просто елозит по страницам глазами, не вникая в суть прочитанного.

Лишь устроившись на комбинат, Иван понял, почему бухал отец. Ему всегда казалось, что это блажь и слабоволие. Нет, в определённом смысле так и было — отец не отличался твёрдостью характера, хотя человеком был не плохим. По крайней мере, когда не пил. Вот только пил он год от года всё больше. Пока не допился.

«Нужна железная воля, чтобы в таких условиях оставаться человеком».

Желая закрепить осознанную максиму, Калитин купил ещё одного Пикуля на той же барахолке; что-то про железных канцлеров. Руки до книги не дошли, но всё чаще доходили до беленькой. Детство и юность Иван держался, наученный горьким примером, подальше от самогонщиков. За «слабо» бил в нос без разбору, и ребята, исправно «принимающие» с шестого класса, оставили его в покое. Но теперь, после рабочего дня, рука так и тянулась к стакану. Чем больше выпьешь — тем меньше домой унесёшь на плечах.

Поначалу присматривавшиеся старожилы признали в нём своего и день-через день начали выставлять в обед полбанки. Ещё полбанки выпивали на ход ноги вечером. Было удивительно, но опьянение, в привычном Ване виде, не наступало. Он не шатался, не блевал. Руки знали своё дело безошибочно, зато в голове с тех пор поселилась приятная ватная мягкость.

Под привычный рок, который Калитин крутил всю юность на старом кассетнике, работать стало невыносимо. Ухало басом по голове, острые гитарные риффы заходили под дых ножом. Да и ребятам — так он привык называть про себя мужиков в районе полтинника — не нравилось. Лучше всего для работы подходил, как ни странно, шансон. Кучин, Круг, Наговицын. Как презирал Калитин раньше, гудящие из каждого утюга, прокуренные баритоны… Теперь же он прекрасно понимал, почему воры не желают тянуть его собственную лямку, и почему эти мужики, не сумевшие построить другую жизнь, втайне восхищаются героями блатных баллад. Про себя Иван, конечно, думал иначе.

«Вот Васька поправится и тогда всё брошу! Укачу в Москву, только меня и видели!».

Калитин знал, что врёт себе, если не по большому, то в частностях. Ваське лечиться — не долечиться. Особенно с местными докторами. Это не год, не два. А потом все знания выветрятся из головы, как дым. Он и теперь не смог бы на раз-два щёлкнуть логарифм, что же будет через год? Но если отбросить надежду, что останется в итоге? Символическая жизнь, в которой есть еда, сон, работа, нехитрые развлечения… но самой жизни нет. Кто он такой? Призрак? Что от него останется? Капля в море ВВП? Подоходный налог?

Иван проснулся и трусцой — ноябрь уже не позволял вальяжности — пробежал в ванную, где умылся холодной водой и протёр зубы щёткой без пасты. Режим строжайшей экономии налицо. Заскочил на кухню, плеснул в щербатую кружку кипячёной воды из чайника — поверхность подёрнулась неприятной молочной плёнкой.

Когда Калитин вернулся в комнату и подошёл к шкафу, его рука, протянутая за джинсами, вернулась к глазам, чтобы посильней их протереть.

Не помогло.

В гардеробном углу, рядом с безвольно оплывшей кенгурушкой и угловатыми рогаликами заскорузлых носков, стояли джинсы. Именно стояли, замерев, как сапоги, словно их натянули до невидимых щиколоток, да так и бросили — присобраны гармошкой, мотня болтается, но форму держат отлично.

Калитин осмотрел их снаружи и изнутри и не заметил никаких подпорок. Мало ли, вдруг наркоман, хозяйкин сын, сбежал из психушки и решил попроказничать. Нет. Может быть слиплись от пропитки краской ещё вчера? Нет. Когда Иван аккуратно приподнял джинсы за пояс, они тут же, расправив все складки, вытянулись по струнке.

Хмыкнув, Калитин натянул штаны и, убедившись, что ничего подозрительного не происходит, побежал в прихожую — за опоздание могли запросто штрафануть.

На работу он не опоздал — повезло втиснуться в автобус и неудобно зависнуть на ступеньках. Стоявшая перед ним девчонка, совсем молоденькая, но из категории «уже можно», сморщила носик и отвернулась. Иван аккуратно склонил нос к подмышке, запах пота не превышал уровень бактериологической опасности. Может краска? Запах краски он практически не чувствовал — придышался. Раньше, стоило пройти одетому через цех, и по дороге домой в ноздрях першило, а теперь, хоть купайся в ней, словно фильтры в ноздри загнали. Как ни странно, обоняние на любые другие запахи оставалось в силе.

В голове проплыла унылая мысль: «Может, устроить постирушки?». Но её тут же уравновесил еврейский ответ: «А в чём завтра пойдёшь?». «Похер». «Вот и не надо спешить».

Бывают такие дни, когда хочется выпить прямо с утра: накатывает тоска, скребутся воспоминания, мечты кажутся особенно призрачными. И погода назло мрачная и слякотная, хотя чего ждать от осени? На работе Калитин стащил забрызганные до колен джинсы. Старая грязь выглядела светлее, новая же темнела кофейной гущей. Кофе пить не хотелось.

Потоптавшись возле Саныча и позадрачивав его для проформы вопросами, Иван наконец с нужной интонацией произнёс одно слово: «Есть?». Саныч, не отвечая, вышел в курилку, и Калитин, выдержав изящную паузу, побрёл следом. После сотки под лучок жизнь наладилась — он блестяще отбарабанил до обеда и получил негласный бонус от коллег по опасному бизнесу. Благо, входя в обстоятельства, денег за горькую они от парня не требовали. Время пошло ещё быстрее и остановилось в тот момент, когда Иван принял стременную. Последняя, как водится, оказалась лишней. Он давно разучился блевать, но с перепоя особенно неприятно болела голова.

Мужики рассосались быстро — все семейные и получать дома нагоняй не хотелось никому. Иван чувствовал себя совершенно разбитым. Мысль о том, чтобы сейчас подняться с лавки, пойти в эту промозглую ночь и, добравшись до омерзительной паучьей халупы, спать там пять часов или даже того меньше, казалась невозможной, противоестественной. Ночевать на работе было немногим лучше — ни душа, ни дивана здесь не предполагалось, но подобные мелочи смутить его не могли. По крайней мере, сегодня.

С утра Иван проснулся совсем больным. Помимо гула в голове и малоприятного осадка во рту, ломило спину — спать пришлось на обрезочном столе, подложив под голову пачку бумаги. Заварив крепкого чаю, Калитин прогулялся по пустым цехам, во избежание нагоняя, выключил свет там, где должен был выключить ещё вчера, убрал со стола объедки и пошёл за сигаретами, оставленными вчерашним утром в шкафу. Он целый день раскуривал Саныча и теперь колебался между совестью и жадностью — «не для себя ведь, для брата экономлю» — купить или нет коллеге пачку «Примы».