Александр Плотников – Суровые галсы (страница 6)
Глава четвертая
ХОРОША ДУША-АНЮТА, ДА НЕЛЬЗЯ ЕЕ ОБНЯТЬ
Знаменит был когда-то на всю округу круподер Афанасий Помешкин. И хотя немало было силачей в чалдонских селах возле Ишим-реки, но самый могутный из них — солома для Афони-дуролома. Правда, злую эту шутку пустили завистники из числа положенных Афанасием на речной лед в кулачных боях на масленицу. Хотя и бил жалеючи, не под дых, а посередь груди. Сотрясалась чужая грудь под его кулачищем, как наковальня под молотом, и снопом валился его противник. Но за все молодые годы никого не изувечил, выбирал всегда рослых, плечистых и рукастых.
Судачили на посиделках и о другом. Будто бы горбил он в работниках у одного злыдня — хозяина крупяной мельницы, один вместо трех, что нанимали другие мельники. А имел всего катеринку да харчи с лежанкой. С тем что злыдень грабил его самого, мирился Афанасий, — много ли надо холостому да безродному, но, когда обсеивал да обвешивал мельник сельских бедняков, работник несколько раз говорил ему про то напрямик. Хозяин лишь посмеивался в пегую бороду:
— Курочка по зернышку, хомяк по горсточке, ну а я по полмешочку!
И вот проснулся как-то мельник, глазам не верит: десятипудовый ходовой жернов лежит на самой макушке мельничной крыши. Натянул портки и давай бегать вокруг мельницы с причитаниями:
— Разорили! По миру пустили! Креста на вас нет!
— Это на тебе самом креста нет, Никандр Евсеич, — говорит ему Афоня. — У сирых да хилых кусок заедаешь! Я жернов на крышу затянул и не сниму, пока на иконе Николы-угодника не поклянешься больше никого не обмеривать!
Мельник то туда, то сюда. Сбросить ходун на землю — ненароком расколется, а для съема десятерых надо досылать — крышу провалят. Делать нечего, пришлось брать с божницы икону и при всем честном народе ее целовать. Афоню-батрака он, конечно, выгнал, а сам вскоре от душевного смятения помер.
Работу Афанасий с ходу же нашел, с его-то силенкой можно в плуг вместо коня впрягаться, не то что на крупорушке мешки таскать. И вскорости семьей обзавелся. Женился не на шибко баской, зато на работящей. Домишко срубили справный, коровенкой обзавелись, колодец в огороде вырыли. Лет пять ходила порожней Афонина жена под суды-пересуды соседей, а перед самой германской войной принесла мужу дочку. Зато уж как любил-жалел свое дитя Афанасий! Супружнице, рассказывали, к зыбке не давал подойти, сам и качал, сам и пеленки менял, сам и чистую тряпицу с хлебными жевками давал.
Когда забирали Афанасия Помешкина по мобилизации, прижал он бережно кроху дочь ко груди-печище, погладил белесые волосенки и сказал зареванной жене Пелагее:
— Всяко со мной может приключиться. Ежели не ворочусь, дом продай, хозяйство прахом пусти, только поставь на ноги Анютку. Загубишь дитя — вовек не будет тебе прощения.
Три года отбузовал солдат Помешкин в окопах, не только грязь месил да вшей кормил, но и ума набирался. Потому и не вернулся сразу в семнадцатом в свое Хомутово, как некоторые другие, а завились его следы по фронтам гражданской войны. Был коноводом в знаменитой армии Семена Буденного. Громил на Дону белоказаков, брал у барона Врангеля полуостров Крым. А в июле двадцатого года отрубил ему палашом польский драгун кисть левой руки, пришлось расстаться с боевыми друзьями-конниками. Вернулся в село.
Но и потеряв руку, не поддался тоске Афанасий. Приспособил на культю ременную петлю и захлестывал ею горловины пузатых мешков. Как и прежде, за троих работал, но уже не на хозяйской, а на общественной крупяной мельнице. Рассчитывался с крестьянским людом до последнего зернышка, до последнего гривенника.
А в доме подрастала Анютка, родная тятькина кровь. Уже в третьем классе она едва умещалась за партой, была на голову выше всех своих однолеток. Даже самые заядлые озорники не смели дернуть Нюрку за косичку. В пятом классе учительница пересадила ее на заднюю скамью, чтобы другим спиной доску не закрывала и чтобы за ней лодыри Кирьян с Пашкой в перышки на уроках не играли. Только и ей самой туго науки давались.
Зато не было во всем селе другой такой мамкиной помощницы. Придет из школы, телят обратом напоит и боровку сварит ботвинью. Горницу вымоет, словно вылижет, пылинки в углах не выищешь. Видно, не в голове, а в руках ее талант был.
В тридцатом году осилила наконец Анна семилетку. Коллективизация началась. Прислали в Хомутово ретивого уполномоченного из Омска, сельсоветчики под его началом составили список на раскулачивание. Невесть как, но попал в него и круподер Афанасий Помешкин. Когда нагрянули в его избу с описью добра, следом всем миром явились на его защиту односельчане. «Афоня за всю жисть чужой крохи не замал!» — говорили уполномоченному одни. «Хоша он безрукий, но в работе за ним пятерым похмельным мужикам не поспеть!» — доказывали другие. «Все добро Афониным да Палашкиным горбами нажито!» — твердили третьи. Настоял народ, чтобы вычеркнули мельника из того списка, однако сам Афанасий не снес напраслинной обиды. Продал за бесценок избу с подворьем и скотинешку, склал в узлы плошки, ложки, поварешки и навсегда ушел с женой и дочерью из родных мест.
На первых порах пригрел сибиряков в городе Тумаке боевой товарищ Афанасия бывший конармеец Тимофей Квасников, выделил им комнату в небольшом своем домишке, помог Помешкину устроиться на работу подручным кузнеца. Левой рукой с петлей на култышке качал Афанасий мехи, а правой держал щипцы с поковкой. Приспособился и в новом деле. Только совестно было стеснять многосемейного Тимофея, потому перебрались Помешкины в шумную Астрахань. Сняли полуподвал в доме тороватого татарина и всей семьей пошли работать в порт. Отец — вахтером на причале, мать — уборщицей в пакгаузе, а дочь — грузчицей, не было в ту пору еще в обиходе красивого словечка «докер». Анне пошел двадцатый год, ростом она вымахала едва не с папеньку, плечи кой-кому из мужиков на зависть, а блузка впереди бугрилась так, будто подложены были под нее две херсонские дыни.
Увидев девку в первый раз, бригадир грузчиков Василий Иванович Шалаев крякнул от удовольствия: «Ну теперь все премии станут наши!» Но уполномоченный местного комитета транспорта, или сокращенно местрана, возмутился: «Это уже черт знает что, товарищи! Баба грузчик! Да с меня голову снимут…» И предложил Анне работу полегче, но она упорно просилась в грузовую артель.
Упрямо отказывалась она и от легкого места на погрузке либо выгрузке. Вместе со всеми катала в трюмах бочки с керосином и машинным маслом, с соленой рыбой и овощами. Особенно трудной работой была набивка мешков прибывшей россыпью солью. Соляная пыль першила в горле, набивалась в поры лица и шеи, разъедала кожу до красноты. Но и здесь Анна Помешкина дюжила наравне с остальными грузчиками. Одной из первых получила она талоны в открывшийся магазин для портовиков-ударников.
Зарабатывала она побольше многих своих артельщиков. Потому что не прогуливала с перепоя, водку и пиво в рот не брала. А вот к табаку пристрастилась. Сначала затягивалась так просто — «для сугрева», особенно в ночных сменах, потом принялась курить всерьез.
Многие в порту пытались приударить за молодой ядреной грузчицей. Даже хлыщи, которые рядом с ней казались катеришками возле баржи. И непременно получали суровый отпор. Один такой, баловавшийся в отпусках альпинизмом, потом злословил:
— На Нюрку, как на гору, надо в связке ходить!
А конфуз с ним вышел при таких обстоятельствах. Однажды после ночной работы умаявшаяся Анна осталась досыпать на полу шкиперской рубки, подстелив себе груду пустых мешков. И не успела даже уснуть, когда в помещение на цыпочках прокрался альпинист-любитель, держа под мышкой сапоги. Запер дверь изнутри добытым где-то ключом, сбросил брезентовую робу и катышком подвалился к теплому боку грузчицы.
— Шел бы ты прочь подобру, парень, — спокойно, даже с ленивым зевком, попросила та.
— Нюсечка, радость моя! — жарко зашептал ухажер. — Да я ж тебя… да ты же мне…
— Уходи, не мешай спать, — даже не шевелясь, повторила она. Но тот трясущимися руками уже дергал бретельки ее лифчика.
— Ну, раз добром не хочешь, пеняй на себя.
Анна встала, сгребла альпиниста, словно дитятю, и выбросила в открытое квадратное оконце. С минуту постояла, послушала, как он там бултыхается в воде за бортом, и снова легла на мешки. Чуть погодя ухажер опять заскребся под запертой дверью.
— Сапоги и спецовку верни, — попросил смиренно.
О начавшейся войне Анна узнала в воскресенье на сверхурочной работе. Возвратясь вечером домой, объявила своим старикам, что будет записываться на фронт.
— Окстись, Нюрка! — взъерепенилась мать. — Парней, чоль, не хватает? Вон какие у нас в порте бугаи по причалам ходят!
— Меня саму бог силенкой не обидел, мамаша.
— Так убьют же тебя, дуралешную!
— Може, убьют, а може, нет. Да и реветь по мне, окромя вас, некому. Мужика себе не завела, детей не нарожала…
— Пущай идет, коли решила, — поставил точку в разговоре отец. — Сам бы записался добровольцем, если бы новую руку мне выдали.
В сорок первом Анну в армию не взяли, добилась она своего только весной следующего года.
— В шеренгу по одной становися! — подал команду старшина медсанбата Маркиян Маркелыч Буров, сухопарый мужчина в возрасте, одергивая пузырящуюся на спине гимнастерку. Только что прибывшие из тыла девушки стали одна возле другой.