Александр Плотников – Суровые галсы (страница 31)
Ее провожатый, молодой парень с трофейным немецким автоматом на груди и забинтованной головой, разговорился, не обращая внимания на близкие разрывы мин. Оттого, может, что давненько не общался с женским полом.
— Чиркнуло малость осколком, — тронув пальцами бинт, пояснил он. — Сукровицы вышло много, потому и направили к медикам. Теперь вот обратно выпросился, к своим. Мы тут уже целый месяц фрица держим. Рвется он к Волге как оголтелый. Морячки ваши из Ахтубы огоньком нам крепко помогают, а со вчерашнего дня рядом с нами морская пехота стала. Командир наш, полковник Горохов, может, слышали, отчаянной храбрости мужик! Говорят, его лично сам товарищ Сталин знает…
Они пробирались вдоль развалин и пепелищ, обходя глубокие бомбовые воронки. Ганя невольно вздрагивала при каждом взрыве, инстинктивно хотелось ей держаться поближе к остаткам стен.
— Нельзя туда, — брал ее за локоть спутник. — Обвалится — и каюк. Хуже всякой мины.
Тут, на берегу, война воспринималась совсем по-другому, чем на реке. Казалось, каждый снаряд, каждый осколок летит в нее. А с приближением к окраине поселка начали знобко посвистывать шальные пули, тоже вроде возле самых ушей. Она едва сдерживала желание спрыгнуть в любую яму, затаиться в ней, вдавившись всем телом в спасительную землю.
— Нонче тихо у нас, — не умолкал боец. — Всего лишь для острастки постреливают. А вот когда вздумают на штурм подыматься, тогда наперед настоящий концерт устраивают: с неба гвоздят, с земли со всех сторон, оглохнуть можно. Хотят, чтобы кишка у нас со страху лопнула. Не выходит, после каждой атаки их мертвяков столь перед нашими позициями валяется, хоть граблями сгребай.
— А наших? — робко спросила Ганя.
— Достается и нам. От первых-то рот, что здешнюю оборону приняли, и по взводу, считай, не осталось… Ну вот и пришли. Мне теперь налево, вам направо. Вон там, за разбитой водокачкой, моряцкое капе находится. Я туда намедни провод тянул. Связисты мы…
Первый встреченный моряк в драном ватнике и заправленных в сапоги флотских брюках провел ее к начальству.
— Так, нашего полку прибыло, — приветливо улыбнулся среднего роста коренастый человек, одетый в черный матросский бушлат, но в командирской фуражке. — Давайте знакомиться, Горшков Анатолий Васильевич, командир роты морских пехотинцев.
Ганя тоже назвала имя и фамилию.
— Вы откуда к нам? С курсов медсестер?
— Нет, с баркаса «Селенга», механиком на нем плавала. Потопили нас вчера…
— Значит, тоже водяного племени. Тем лучше. Стрелять из чего умеете?
— Учили из винтовки и пистолета тэтэ.
— Винтовку вам таскать не с руки, хватит одной сумки. «Тульского-Токаревского», к сожалению, лишнего нет, зато найдется трофейный «вальтер». Обращаться с ним несложно, почти так же, как с тэтэ. Я вам сейчас покажу…
С немецким пистолетом на боку и двумя запасными обоймами в кармане Ганя отправилась на правый фланг обороны во взвод лейтенанта Трынькова. Дорогой ей рассказали, что взводный и поплавать-то на флотилии не успел, нынешним летом ускоренно выпустился из морского училища. И в самом деле, был он юн, тощ и долговяз.
Три дня на новом месте прошли относительно спокойно. Гитлеровцы методично швыряли мины, иногда затевали беспорядочную пулеметную стрельбу, но урона их огонь не приносил, моряки хорошо укрывались в подвалах и лисьих норах траншей. Раз всего довелось Гане перевязать одного краснофлотца, ему ободрало плечо упавшей балкой. Удалось даже наконец выспаться в кирпичной пещере на груде какого-то тряпья.
А на четвертый день начался тот самый концерт, о котором говорил ей раненый связист. Прилетела и закружила большая стая самолетов, начала колошматить северную окраину Рынка, подымая вверх землю, бревна, тучи каменной пыли. Затем подключилась вражеская артиллерия. Все вокруг корчилось в жарком пламени, стонало и ныло.
— Сестра! Сюда! — позвали из другого конца траншеи. Она побежала, прижимая к боку сумку. Прислонясь спиной к земляной стенке, на дне сидел боец, зажимая лицо ладонями. Из-под его пальцев сочилась кровь.
— Сейчас, миленький, сейчас! — приговаривала она, пытаясь убрать его руки. И содрогнулась, увидев глубокую рану на месте правого глаза.
— Ослепил, мать его… — скрежетал зубами моряк. — Я же бронебойщик. Как стрелять теперь буду?
— Другие пока управятся. Сейчас перевяжу, после быстрехонько в медсанчасть доставим. Подлечат и снова станешь воевать…
А у самой плясали пальцы, когда обрабатывала перекисью разбитую глазницу, даже не заметила, как обмяк раненый, потеряв сознание.
— Сестра! Сестричка! — окликнули ее снова. Неподалеку корчился молодой красноармеец.
— Куда тебя? — склонилась над ним Ганя.
— Помоги штаны снять… — простонал раненый.
— Зачем? — оторопело спросила она.
— Туда мне угодило… Дашь пакет, я сам перевяжусь…
Полыхая от стыда, она стянула с него брюки и окровавленные кальсоны, наугад ткнула в промежность ватную подушечку, кое-как перебинтовала вокруг бедра уже затихшего паренька.
Через час у нее встала коробом на груди покрытая бурыми пятнами гимнастерка, чуть не до локтей обсохли коростой руки. А раненых все прибавлялось.
— Сестра! — слышалось то там, то здесь.
— Иду! Иду! — откликалась Ганя. Иной раз помощи ее уже не требовалось. Вот и теперь, перевернув на спину лежавшего ничком бойца, она невольно всплеснула руками и ахнула — это был тот самый краснофлотец, который спас ее несколько дней назад из речной пучины. Смерть уже выбелила красивое его лицо, заострила нос и обескровила губы, лишь густые светло-русые кудри трепетали на сквозняке. Не отирая слез со щек, думала с горькой обидой, что не знает даже его имени и фамилии…
На смену отбомбившимся со зловещим гулом шла новая стая «юнкерсов». Вдруг невесть откуда в небе появились два краснозвездных «ястребка», кружась и петляя, бросились в гущу вражеских машин.
Задрав вверх голову, Ганя следила за неравным этим воздушным боем.
— Ага! Так ему! Так его! — с восторженным злорадством завопила, увидев, как смрадно зачадил фашистский бомбардировщик. Описав крутую дугу, он врезался в ближние развалины, на месте его падения так рвануло, что задрожала земля под Ганиными ногами. Она была почему-то уверена: это тот самый стервятник, который погубил ее «Селенгу».
— Танки идут! — послышался из траншеи чей-то испуганный крик.
Теперь уже никто не задирал подбородков, все смотрели вперед, там разворачивались веером несколько окутанных пылью приземистых стальных коробок.
— Раз, два… четыре, пять, — вслух считал их прибежавший откуда-то лейтенант Трыньков. Поднял со дна траншеи и вскинул на бруствер противотанковое ружье с длинным, покрытым налетом ржавчины стволом.
— Сестра, подайте мне патрон! — повернул к Гане испачканное кирпичной пылью лицо с лихорадочно блестевшими глазами. — Из сумки, там, у вас возле ног!
Патрон оказался большим, тяжелым и замасленным. Она протерла желтый цилиндр куском бинта, подала взводному.
— Вот зараза, затвор заклинило! — раздраженно ворчал тот, дрыгаясь всем телом.
Танки накатывались неширокой лавиной, видно было, как вспыхивали серые дымки над дулами их пушек, то впереди, то сзади траншеи хлестко вздымались разрывы, с жужжанием летели над головами осколки.
Близко, так что зазвенело в ушах у девушки, бабахнул выстрел.
— Промазал, твою мать! — выругался в сердцах лейтенант. — Сестра, давайте еще патрон! Да подтащите же сумку поближе! Эх, Большакова нету, лучший бронебойщик во всей роте… — не то ей, не то себе самому говорил Трыньков, опять с дерганьем возясь с непослушным затвором. Вспоминал, видно, того сержанта с выбитым глазом, которого унесли недавно в эвакопункт.
Ружье громыхнуло снова.
— Зря только патроны жгу! Передать по цепи: кто умеет обращаться с пэтээром, пускай быстро идет сюда!
— Сестра! — послышался привычный зов. Пригибаясь, она побежала на другой конец траншеи. Там сидел на корточках раненный в живот моряк.
— Я целый день не евши… — с надеждой смотря на нее, шептал он. — Кишки совсем пустые… Должен же я выжить, а, сестрица?
— Обязательно, родной, будешь жить долго! — убеждала она умирающего, поправляя набухающую кровью повязку. Не было уже сил думать даже о том, уцелеет ли в этом аду она сама…
Вытерла окровавленные ладони и опасливо глянула через бруствер. Увидела стоящий неподалеку боком танк с задранной пушкой и прямым белым крестом на башне. Задняя часть подбитой машины окутывалась клубами бурого дыма. Остальные четыре повернули назад и быстро удалялись.
Вечером атака повторилась, но опять была отбита. Потеряв второй танк, фашисты снова убрались восвояси.
Следующим утром на линии обороны морских пехотинцев осталось меньше пятидесяти человек. Все уже знали, что немцы прорвались на флангах и отрезали их от главных сил бригады полковника Горохова. Разрывная пуля угодила в плечо старшему лейтенанту Горшкову, командование остатками роты принял лейтенант Трыньков.
Еще двое суток моряки оборонялись в полном окружении. Берегли патроны, а еще пуще последние гранаты.
— Помните песню, братцы? Десять гранат не пустяк! — одобрял подчиненных лейтенант Трыньков. — Будем прорываться к своим.
Но возглавить решительную контратаку ему не довелось, был он смертельно ранен.
Он лежал на земле, вытянувшись во весь свой немалый рост, а до этого привыкла Ганя видеть его постоянно пригнувшимся, вровень с краями траншеи. Она забинтовала его задетую осколком голову, подсунула под нее противогаз.