Александр Плетнёв – Выход на «бис» (страница 23)
Сопровождавший «Як» точно того и ждал – отвалил, уходя на круг посадки. Даже доброжелательно перед этим качнув крыльями.
«У него должно быть уже припекало по топливу, раз он…» – едва лишь подумал Скопин. Всё его внимание сейчас занимал приближающийся стальной гигант под флагом ВМФ СССР, снова слыша по внутренней связи впечатлительный возглас пилота:
– Ё-моё!
– И ё-твоё! – не удержавшись, брякнул кэп, растеряв в незатейливой игре слов изначальную иронию. Добавив мысленно: «И чем ближе, тем… ё-твоёмней».
Застывшее в движении на серой поверхности океана нагромождение металла, что раздвигало воду обводами, будто слоновьей поступью, притягивало взгляд, пленяя ум, обуревая чувства!
«Что ж, некая поэзия присуща и железу».
Блымнувшее откуда-то взявшейся прорехой в облачности солнце подсветило, окрасило картину: сохраняя общие аспидно-серые тона, делящиеся на тени и выпуклости надстроек, дымовые трубы, приплюснутые орудийные башни; линию борта линкора разбивал на фрагменты «ослепляющий камуфляж» раскраски.
Пилот «Камова», описав пируэт, заходил к цели путешествия с кормового угла, медленно параллеля, нагоняя, сближаясь борт в борт.
Слева под винтами проплывал массивный распластавшийся палубой корпус. Внизу, приглядеться, достаточно людно – побоку холод и ветер, очевидно, каждый из экипажа, кто имел повод оказаться на верхней палубе или высунь нос в технические проёмы и выходы, не отказал себе в любопытстве посмотреть на диковинную стрекозиную машину.
Зрели и с крыла мостика… высокие ранги.
Поначалу, издалека, расположение мачт и надстроек на линкоре создавало впечатление невозможности осуществить посадку. Скопин уже был готов спрыгнуть на палубу в режиме зависания. С портфельчиком.
Ближе…
– Там на носу по борту от башен ГэКа чемодан можно посадить, – отметил пилот, – не думаю, что по месту будут сильные завихрения. Площадка большая и не торчит ничего.
В районе мостиков надстройки заморгало сигнальным фонарём.
– На корму приглашают, – считал световую морзянку борттехник.
Пилот исполнительно отыграл управлением, чуть клонясь тангажем на хвост, оттягиваясь назад, зависая, оценивая возможности на кормовой оконечности корабля.
Здесь их уже ждали. Копошились фигурки команды, расчищая площадку, отводя направляющие салазки катапульты в сторону на допустимый угол. Приняв меры, чтобы не мешала стрела крана.
– Тут у них гидро базируются, наверняка есть и чем принайтовить. Сяду, – принял решение командир «вертушки».
– Что он говорит? – уже изготовившись, подавшись ближе к сдвинутому проёму двери, у Скопина съехал лопух наушника, впустив в перепонки докучливый шум винтов и трансмиссии вертолёта.
Борттехник (тут же в грузовом отсеке) был в гарнитуре на длинном проводе, оторвавшись от портативной кинокамеры, снимая зрелищные кадры, проорал на самое ухо:
– Всё нормально. Сядем.
Киносъёмка была не частной инициативой мичмана. Это был прямой приказ командира – вести любую фото- и видеофиксацию: «Если нам удастся вернуться, понадобится полный отчёт… и доказательства, где мы были, в какой ситуации оказались и что предпринимали. В конце концов, с нас, с меня потребуют подробный рапорт за все потраченные боеприпасы, включая сами знаете какие. Если вдруг к тому дойдёт».
Пилот уверенно повёл машину вниз.
Фигурки в чёрных бушлатах внизу засуетились. Принимать подобное им не приходилось, и они без затей использовали уже привычные жестикуляции крановщиков – «майна», отмахивая флажками. Какие-то совсем смелые «стойкие оловянные солдатики», не понимая всей опасности вертолётных винтов, «лезли под колёса»… пока снижающаяся машина сама их не разогнала – когда над твоей головой громыхающая молотилка, тут поневоле отпрянешь.
Вертолёт коснулся поверхности ладно – четырьмя точками шасси.
Капитан 1-го ранга, стащив спасательный жилет, отстегнув страховочный зацеп, мигом выскочил, пригибаясь, перебирая ногами на безопасные метры.
Замполит, не отставая, следом.
Встречала их пара офицеров, в том числе и вооружённый наряд. Старший, с четырьмя звёздами капитан-лейтенанта, выступил вперёд. Нарочито сохраняя вежливую строгость (при исполнении), если и отвлекаясь на геликоптер, завывающий, притягивающий взгляд – люди-гости были куда как важней.
Сразу же последовали взаимные представления, скупые и рваные приветствия (на продуваемой палубе половину слов уносило ветром).
– Капитан первого ранга Скопин, командир противолодочного крейсера «Москва».
Ответное утонуло во ввинчивающейся в уши ротации геликоптера:
– …простите, товарищ капитан первого ранга, но мы обязаны вас обыскать.
– Разумеется, – Геннадьич обратил внимание, как споткнулось в голосе говорившего это формально-официальное «товарищ», – мы не вооружены. Прикажите, пожалуйста, своим людям: надо принайтовить вертолёт. А то ненароком сдует за борт. Пилоты подскажут, как и что.
– Сделаем, – каплей окриками, жестами обозначил задачу старшему палубной команды, возвращая внимание к прибывшим: – Пройдёмте.
Быстрым шагом двинули в сторону носа.
Но прежде Скопин, вскинув голову, успел проникнуться гигантизмом трёх нависающих стволов кормовой башни главного калибра: почти полуметровые в диаметре[103], с закрытыми заглушками жерлами, развёрнутые по-походному. Тем не менее всё в этом замершем железе говорило о готовности к бою в любой момент.
Затем они по одному нырнули в отворенную поджидающим матросом дверь в возвышении юта.
С кормы в район миделя, где, должно быть, и располагался салон адмирала, надлежало пре-одолеть полкорабля. В тусклом освещении судовых плафонов открылся характерный лабиринт узких коридоров, проходов, с тянущимися вдоль стен кабель-каналами, выкрашенными в серое трубопроводами, сходных трапов, дверей с грубой поворотной механикой задраек.
Геннадьич без удивления отметил, что подобная неподвластная времени «мода» на внутреннее корабельное «убранство» сохранится и в двадцать первом веке.
Всю дорогу никто не проронил ни слова, лишь впередиидущий офицер возгласами предупреждал попадавшихся навстречу матросов сторониться. С учётом топающего позади вооружённого наряда шествие больше походило на конвоирование.
Наконец добрались. Капитан-лейтенант постучался в дверь, тиснувшись вовнутрь, отсутствуя томительных семь-десять минут, объявившись вновь, пригласив, всё так же вежливо и лаконично:
– Можете войти.
Скопин ступил, переступил, срисовывая фоном стандартный интерьер салона, с висящим на стене портретом вождя, и трёх встречающих офицеров. Решительно шагнув навстречу, козыряя, представляясь.
Левченко он узнал и выделил не только по большим вице-адмиральским звёздам на погонах[104] (тем паче два офицера «свиты» командующего стояли на втором плане), просто сразу было видно, кто в полноте власти и кто во всей полноте ответственности.
Строгость взгляда адмирала тяжелила тому веки, что можно было списать на тягости похода и утомлённость. Наряду с этим что-то в этом оценочном взоре проглядывалось ещё, заставляя усомниться в собственных позициях, порождая какие-то неуютные ощущения, словно оказаться перед придирчивым экзаменатором.
«А ведь я-то не хухры́-мухры́, продвинутый пришелец из грядущего. Более того – из продвинутого будущего… другого, мать его, уже цифрового века. Чего ж тогда так-то?..»
Эти мятежные амбиции он сдержанно загнал на дальнюю полку. В мыслях же…
В голове, как водится, скоротечно и непроизвольно мельтешило, доискиваясь до причин этой неожиданной рефлексии:
«А если подумать – какое эхо-расстояние между нами – то, что разделяет нас? По сути, целая эпоха! Глядя на этих людей, понимаешь хотя бы то, что они ходили, да и продолжают ходить под прессом Сталина и НКВД. И не только…»
Он просто физически ощущал исходящую от них социалистическую харизму военного, мобилизованного СССР, выдержавшего жестокую и затяжную войну.
«Здесь и смертельная усталость, и вера, и упрямая убеждённость в своих силах – то самое „пасаремос“![105] Ветеранов, повидавших всякое. Это история.
О да! История им ещё устроит… припишет то, чего и не было. Они же ныне, преодолев свои заблуждения и страхи, и кризис первых лет войны, обретут, что до́лжно. И тогда в их устах вполне уместно рядом будут смотреться и уважительная оценка врага: „немец мужчина серьёзный“, и отнюдь не в браваде брошенное бывалым бойцом пренебрежительное: „пленный немчик“. Потому что всё так и было, всё так и есть – и немец в конце авантюры Гитлера был уже не тот, и советский солдат заматерел опытом. Опытом вживания и опытом побеждать.
И пусть здесь, в этой редакции, врага немало прибыло – вдвое, втрое и более… пока что, за редким исключением, ни английские, ни американские генералы особо выдающихся тактических способностей не показали. Прагматичные „звёздно-полосатые“ уверенно давили неограниченным промышленным ресурсом, создавая многократный перевес в силах. Англичане… тем хотя бы не откажешь в последовательном упорстве.
Можно было смело утверждать, что ни одна армия в конце 1944 года не устояла бы против Красной. Правда, на море… На море опыт „союзников“ и те же ресурсы, и та же техническая составляющая во многом превосходили советский потенциал. Флот США уже достиг мультидержавного значения, то есть перекрывал все остальные флота мира, вместе взятые. Не спишешь со счетов морские традиции „Владычицы морей“, даже если она уже с приставкой „экс“.