Александр Плеханов – Китежское измерение (страница 13)
Плакал Лёвкин стоя под душем, плакал перевязывая себе голову, плакал одеваясь и замолчал лишь при выходе из квартиры, получив сильный тычок под дых.
Его усадили в его же машину и куда-то повезли. Москва, пролетающая за окнами, казалась чужой и зловещей.
– Другана твоего мы найти пока не можем, – доверительно сообщили ему. – Поживешь пока на хате вместе с нами.
– На какой хате? – напрягся Лёвкин. Мысль о том, что он не вернется к себе домой, почему-то сильно его испугала.
– На своей хате.
– То есть… дома?
– Дома. Он же к тебе домой ходит?
– Обычно он мне звонит.
– Куда звонит? Домой?
– Да.
– Ну так в чем проблема, б…!? – рявкнули на него.
– Нет проблем, – быстро ответил Лёвкин.
Впервые за эти несколько кошмарных часов Лёвкин успокоился и взял себя в руки. Ситуация слегка прояснилась и это было уже значительно лучше, потому как нет ничего хуже пугающей неопределенности. Теперь надо собраться с мыслями, хорошенько все взвесить и попытаться найти выход.
Лёвкин верил в себя и надеялся, что он обязательно выпутается из этой истории. Он всегда добивался того, чего хотел, добьется и на этот раз. В конце концов, в жизни бывают вещи и пострашней. Главное – он жив, в отличие от несчастного алкаша. А раз он жив, то способен шевелить мозгами. И именно эта способность всегда была его наиболее сильной стороной.
Не надо отчаиваться. Как сказал кто-то из великих, в жизни не бывает безвыходных ситуаций.
Лёвкину так хотелось в это верить.
* * *
Когда позвонил Чернов, Потапов еще валялся в постели и размышлял об одной непростой вещи – опохмеляться или нет? Идти за пивом, или не стоит? С одной стороны идти было лень, но с другой стороны организм настойчиво требовал исцеления…
– Я готов, – просто и буднично сказал Чернов.
– А Ковалёв? – поинтересовался Потапов. – Ты с ним говорил?
– Говорил. Он согласен. Так что приезжайте.
– Когда?
– Сегодня после двадцати трех.
– Уже сегодня?
– Завтра будет поздно.
– Почему? – Потапову такая спешка не очень понравилась. В любом деле он привык действовать не спеша и обстоятельно.
– Не по телефону, – ответил Чернов.
– Понял. Тогда ждите.
Повесив трубку, он, по старой армейской привычке, начал быстро собираться. Хотя собирать особенно было нечего – чистое белье, старая форма, сапоги, полотенце, два куска мыла, зубная щетка; все это давно было уложено в рюкзак и ждало своего часа. Который, похоже, наступил.
Все еще размышляя о пиве, Потапов набрал номер Соломатина.
– Сегодня, – только и сказал он ему.
– Когда? – Соломатина это известие, похоже, не сильно удивило.
– Они ждут после двадцати трех.
– Они? – переспросил Соломатин.
– Ковалёв тоже. Как твой «козел»? Проблем не будет?
– Постучи по дереву. Ты сам-то готов?
– Готов.
– Тогда жди, сейчас заеду.
Потапов тут же набрал номер деда.
– Дед, я уезжаю, – вместо приветствия сказал он.
– Уже?! – удивился дед.
– Да.
– Ты ничего не забыл?
– Нет, ничего.
На несколько секунд повисла пауза. Дед, по-видимому, хотел что-то сказать на прощание, но кроме банального «ни пуха, ни пера», Потапов ничего от него больше не услышал.
– Береги себя, Андрюша, – грустно добавил дед, – и… возвращайся!
– Не волнуйся дед, все будет хорошо. Давай, до скорого!
– Надеюсь, что до скорого…
Повесив трубку, Потапов, поразмышляв с минуту, почти бегом кинулся вон из квартиры – места в рюкзаке оставалось еще много, голова болела, дорога предстояла длинная, короче, без пива никак не обойтись.
Что Потапову всегда в самом себе нравилось, так это умение в самый ответственный момент принять правильное, единственно верное решение.
Как сейчас, например.
Соломатин, так же как и Потапов был человеком военным. Был, правда, в прошлом, но это не помешало ему быстро собраться и загрузиться в свой «уазик».
Рюкзак набитый всем необходимым на заднее сиденье, миноискатель под брюхо машины – вот, собственно, и все сборы.
Присев «на дорожку» он окинул прощальным взглядом свою квартирку. Тесная и не знавшая ремонта уже лет двадцать, но, тем не менее своя, родная. Уезжая в командировки, Соломатин всегда испытывал легкое чувство грусти от расставания с квартирой, словно оставлял любимого человека. Здесь он родился, здесь прожил почти всю свою жизнь, из этой квартиры он уходил в Афган, и опять он оставляет ее, ввязавшись в очередное приключение с сильным душком авантюры.
Выезжая из двора, он чуть было не столкнулся с большим, серебристым «гранд-чероки», который на большой скорости пытался во двор заехать. Два джипа резко, тревожно заскрипев тормозами, остановились, потом медленно сдали назад и благополучно разъехались. Обычное, на первый взгляд, ничем не примечательное событие, коих каждый день в любом московском дворе происходит великое множество.
Объезжая «гранд-чероки» и вполголоса матеря его водителя, коротко стриженого парня с цепким, неприятным взглядом, Соломатин и не предполагал, что именно сейчас решилась его судьба, как, впрочем и судьба всего предприятия в целом. И уж совсем не мог он предположить, что отныне его жизнь, а так же еще несколько десятков жизней, окажутся связаны меж собой невидимыми, но очень прочными нитями.
* * *
Серое, в бесчисленных заплатках и трещинах полотно дороги быстро бежит прямо под колеса «уазика» и, раздавленное, так же быстро уползает прочь.
Соломатин недовольно покашливает и периодически бросает на Потапова быстрые, завистливые взгляды. Ему хочется пить. Ему хочется пива.
– Сегодня градусов тридцать, – без всякой задней мысли говорит Потапов и делает большой глоток из четвертой уже бутылки.
Соломатин ничего не отвечает и лишь сильнее давит на газ, заставляя «уазик» мчаться на пределе своих сил. Где-то внизу, под днищем, на неровностях дороги гулко погромыхивает миноискатель.
Потапов любит дорогу. Любит огромный, неохватный, распахнувшийся во всю ширь простор, бесконечную, манящую неизвестностью ленту дороги, перелески и поля, разрезанные этой лентой надвое, задумчивые, медленные речки, быстро пролетающие за ограждениями мостов, села и деревни, появляющиеся на миг и так же быстро исчезающие.
Дорога – это событие. Встреча с другой жизнью, которая городскому жителю почти незнакома.
А эту дорогу, текущую сейчас у него под ногами, он любит вдвойне. Потому, что ведет она его к тому, о чем, боясь сглаза, и подумать-то страшно. И поэтому радостно смеется Потапов над хмурым, недовольным Соломатиным, над очередной кочкой, на которой, гремя всеми суставами подвески, «уазик» жестко «козлит», над толстым гаишником, с трудом вылезающим из своей патрульной машины. Все вызывает у него умиление и почти детский восторг.
Удивительно, но жизнь иногда действительно бывает прекрасна!