Александр «Писатель» Савицкий – Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II (страница 20)

– С гонором он, значит, товарищ…

– Да, – вспомнил я серьезную заточку Доктока. – И вот я с ним трехсотыми занимался. Что не знаю, у него учусь. Плюс двухсотыми: описывал причину смерти, журнальчик вел. То есть абсолютно все проходили через нас. У кого какие ранения описывалось, журнал велся.

– Можешь подробно описать? Вот приносят раненого, и что дальше? – подвинулся ближе Рыжий.

– Тебе зачем?

– Может, я медиком всю жизнь быть хотел. Врачом.

– Ага… А потом тебя укусил вэдэвэшник, и ты стал им? – подколол я его. – Ладно… – откашлялся я. – Сначала есть такая штука как «сортировка раненых». Есть легкораненый… Если он сам себе помощь не оказал в первые десять минут, то он сам себе ее оказать не сможет. Его нужно привести в чувство.

– А как легкораненого отличить, допустим, от среднего? Или тяжелого?

– Когда идет большой поток, тот, кто орет больше всех, тот легкораненый. По одной простой причине – у него есть силы орать. Тяжелораненый, как правило, мычит или молчит – у него нету сил, он не шевелится. Среднераненый еще как-то может реагировать, причем адекватно – видно, что ему плохо.

– Интересно!

– Например… Был такой человек, позывной Самса. Прибегает в ангар, а у него простреленный бицепс просто. Он орет как резаный. Рядом сидит другой боец, у которого пробито легкое в двух местах, так что насквозь видно. Он сидит и молчит. А этот Самса орет, как тварь последняя. Хотя он себя до этого зарекомендовал, что дерзкий такой, и стрелок хороший. Ну, это до ранения… Я смотрю, с него кровь особо не бежит. Этот молчит. Спрашиваю его: «Что с тобой?» Он говорит: «Ничего, нормально». Я говорю: «Тогда я Самсу сначала обработаю». Смотрю, бицепс простреленный. Просто по мясу. Не задето ни крупных кровеносных сосудов, ни сухожилий, ничего вообще – просто мясо.

– Навылет?

– Да. Херня ранение.

Подхожу к этому парняге – мужичок в возрасте был – его мотаю, подкалываю «Гентамицином», «Этамзилатом». Первый, грубо говоря, антибиотик простенький, быстренький, второй – кровоостанавливающий, гемостатик. Его можно по вене, можно внутримышечно, чтобы кровь быстрей сворачивалась. Я его подкалываю, заклеиваю, говорю: «Ходу! Срочная эвакуация!» Этот же Самса орет и орет. Я ему говорю: «Слышь! Свой рот закрой!» Но пока леща не дал ему, он не заткнулся. Он вопит и вопит: «Я без руки остался!» Я там пятое, я там десятое и прочее…

– Психоз такой?

– Да. Перепугался от вида простреленной руки. В общем, если орут – это обычно легкораненые. У них паника.

– Так… – глаза Рыжего уперлись в меня.

– Среднераненый: да, тяжело, да, больно, но спокойно очень. Они не могут орать физически. Они могут говорить, они находятся в сознании. Тяжелораненые – они прям тяжелые, – я оглядел лица десантников, которые слушали меня очень внимательно. – Так вот, среди большого количества нужно выделить легкораненых, к ним подойти быстро: на тебе бинт, замотай, или заклей. На обезбол, вколи сам и сюда подходи. Или подойти, хорошенького леща дать, чтобы он в себя пришел, чтобы психоз ушел; и его подтягиваешь с собой. В большинстве случаев они просто начинают помогать. Далее подходишь к средним. То есть по пути к среднераненым легкораненого пытаешься выдернуть вот так.

– То есть важно их в себя привести просто?

– Да. А первостепенная помощь оказывается среднераненым. После этого только – тяжелораненым. Почему? Потому что за тяжелого, когда берешься, то не факт, что получится вытянуть, если много народу. То есть задача – как можно больше сделать полезного. Если он тяжелый, то он потенциально двести. Если я буду оказывать помощь тяжелораненому, это займет много времени. Средний превратится в тяжелого, а легкий в среднего. Среднего всегда можно вытащить, а тяжелого – нет. Вот такая логика. И ничего с этим не поделаешь.

– Это же какая серьезная ответственность на медике… – округлил глаза Рыжий.

– Ну это, если идут потоком. Как тогда, в начале, на ангары человек сорок притащили сразу. А в основном… Во-первых, идет информация, что группа на подходе. Подготавливаешь рюкзак специальный медицинский, распаковываешь. Там идут комплекты кровоостанавливающие, антибиотики, жгуты, турникеты, тампонады, капельницы к кровезаменителю – весь спектр медицинский.

– И ты во всем разбираешься? – присвистнул славянин.

– Конечно, – удивился я тупому вопросу. – Кровезаменитель двух видов: если большая потеря крови, литр одного влил, потом другого литр. Иначе, если сильно много влить одного и того же вида, человек может погибнуть. Приносят человека на носилках, начинаешь смотреть. Если он не может говорить, мычит, то к нему, если он один такой. Начинаешь срезать одежду. С тем, кто может говорить, начинаешь узнавать, что с ним, как, зачем, почему и так далее. Они, как правило, начинают отвечать. Если во время разговора понимаешь, что вот он средний, перебрасываешься на него, быстро обрабатываешь, потом опять на тяжелого.

– Когда вдвоем, так вообще, наверное, легко?

– Полегче, конечно, – кивнул я. – Сначала срезается одежда… Все тело прощупывается, поскольку осколки же множественные, надо все просмотреть. Мало того, что просмотреть, еще руками обязательно прощупать. Соответственно, всегда в перчатках: мало ли какая гадость, мало ли, что подцепил. Самому, главное, не заразиться ничем.

– Я читал, что изначально перчатки и маски врачи стали одевать, чтобы, наоборот, не внести в рану заразу, – сумничал Рыжий.

– Хер знает, – пожал я плечами. – В общем, осматриваешь. Задеты артерии, жгут наложенный, смотришь время, что к чему: обезбольчик, «Гентамицин». Обезболы разные абсолютно: от обычного «Кетонала» до наркотических средств. «Димедрол», бывает, подкалываю, противошоковое. «Трамадол» всегда был с собой. Много всего. Если надо усилить обезболивающий эффект от наркотического, подмешивается жидкий парацетамол туда же. Он идет как усилитель процесса.

– Бустер?

– Да-да. Наркотические вещества усиливаются парацетамолом, – я стал читать им лекцию и сам увлекся процессом. – Дальше расслабляется жгут или турникет – смотрим интенсивность кровотечения. Если несерьезное кровотечение, ничего страшного. Если артерия подтекает, жгут обратно зажимается. Используется тампонада. Это специальный бинт, пропитанный гемостатическим материалом. Он туда забивается, создает давление и тем самым останавливается кровотечение. Потом сверху заматывается это дело ИПП. Если это дело на ноге, и человек может идти, то сверху заматывается эластичным бинтом, если речь идет о старых ИПП. Если речь о свежих, которые сами эластичные, то вообще все прекрасно.

– Допустим, о руке речь идет? – спросил Рыжий и машинально погладил свою руку.

– Если попадание в руку, там вообще все просто… Почему эластичные? Мышцы сокращаются, поэтому бинт сверху наматывается, чтобы ничего не слетело. Максимально от турникетов и жгутов старались уходить. Но не всегда получалось… В общем так, – устало закончил я.

– Круто! Спасибо тебе, Цахил, – протянул мне руку Рыжий, и вслед за ним это сделали все.

– Цахил, – окликнул меня Обида, зайдя в подвал, – там группа трехсотого несет. Пошли, ты будешь нужен.

– До встречи, Цахил! – попрощались со мной десантники, и я последовал за Обидой.

– Кстати! – вспомнил я. – У нас послезавтра занятия по медицине тут. Приходите, кто хочет.

– Отлично! – обрадовался Рыжий. – Обязательно приду!

С Обидой у меня сложились хорошие отношения еще с Иванграда, когда он там командовал группой, которая шла по правой стороне, пока их не прижали в подвале одного дома, где они чуть не сгорели. Один из пацанов там сгорел заживо, и мне после пришлось забирать то, что от него осталось. Я вспоминал это, идя за Обидой и смотря ему в спину. От парняги осталась часть плеч, часть таза и хребтина. Я сначала подумал, что это мертвая собака. Голову я так и не нашел, конечностей тоже. Закинул его в пакет и отнес к Гудвину.

Мы с Обидой пришли в нашу операционную и стали ждать группу эвакуации, с которой должны были привести трехсотого.

– Ты как? – с выражением лица буддийского монаха спросил Обида.

– Пойдет, – лаконично ответил я.

– Хорошо.

– Согласен.

В соседнем помещении послышался шум, и в медицинскую комнату ввалился Пилламб. Это был борзый боец, который до «Вагнера» служил в разведке, и общение с ним, как я уже заметил, у всех начиналось с конфликта. Возможно, так он заявлял о себе, а может, поднимал свою самооценку, но то, что он вел себя со всеми нагло и панибратски, многих раздражало. Знал я его уже давно и поэтому привык к особенностям его характера и поведения.

– Смотри, Цахил! – показал он мне ногу, в которой застрял осколок.

– Давай ногу, – стал я рассматривать ранение и быстро понял, что ничего серьезного у него нет. – На эвакуацию. Осколки тут вытаскивать нельзя.

– Нет, я не пойду. Я отказываюсь! – в своей манере заявил он.

– А кто тебя спрашивать будет?

– Давай тут сделай что-нибудь, – нахмурив лоб, стал давить он.

Я спокойно вычистил рану, замотал ее и посмотрел ему в глаза.

– Все, фигачь на эвакуацию.

– Нет!

– Ты чего как ребенок? – устало посмотрел я на него. – Нога сгнить может. Сепсис опять-таки.

– На мне как на собаке все заживет!

– Ладно… Давай компромисс. Поставлю антибиотики, и будешь каждый день мне показывать ногу.