Александр Петляков – Тень, идущая следом (страница 11)

Стёкла у машины тёмные, но не настолько, чтобы совсем ничего не разобрать: два силуэта на передних сиденьях, оба неподвижны, ни разговора не видно, ни жестикуляции — сидят и смотрят на мой подъезд. Или мне так кажется в темноте, потому что я уже настроен видеть именно это.

Минут пять ничего не происходит. Потом фары мигают коротко, будто кто-то тронул рычаг случайно, и «девятка» медленно, без резкости, отваливает от бордюра, разворачивается через двор и выезжает на улицу. В свете фонаря у арки успеваю зацепить глазом номер — три четвёрки в конце, слишком удобная комбинация, чтобы не забыть, — и профиль того, кто сидит на пассажирском: бритый затылок, куртка кожаная, воротник поднят.

Уезжают неспешно, как люди, у которых нет причин торопиться, потому что дело сделано. Стою у окна ещё немного, смотрю на пустой двор, на качели без досок, покачивающиеся от ветра, будто кто-то невидимый только что с них слез. Никакой паники не подкатывает, я проверяю это в себе специально, как проверяют вооружение перед выходом — щёлкаю предохранителем внутри, придирчиво: страшно? Нет. Тревожно, но не так, как бывает у человека, который боится за свою шкуру, а так, как бывает у человека, который понял расстановку.

Слух дошёл. Кто-то на остановке видел, кто-то в переулке слышал, кто-то сложил два и два, и вот результат — машина под окнами, номер, силуэты, всё чинно, без стрельбы, без крика в форточку. Разведка боем. Приметили дом, приметили подъезд, теперь будут искать этаж, потом квартиру, потом фамилию. Меня отметили. Как отмечают дерево перед вырубкой — зарубка на коре, без спешки, зимой ещё срубят, а пока пусть стоит, пусть знает.

Иду к двери, проверяю замок — не потому что боюсь, что войдут ночью, среди ночи с монтировкой не ходят даже эти, а по привычке, вбитой ещё в учебке: перед сном позиция должна быть проверена, неважно, ждёшь ты гостей или нет. Дёргаю ручку, щёлкает язычок, врезной надёжный, ставил сам пару дней назад, старый советский, а не китайская пластмасса — такой ломом брать дольше, чем терпения у молодняка хватит. Проверяю цепочку, хотя цепочка эта картонная, для очистки совести, а не для дела. Гляжу в глазок — тёмная лестничная клетка, лампочка перегорела ещё на прошлой неделе, никто не меняет, ни ЖЭК, ни жильцы, привыкли жить в темноте, экономя на всём, включая свет над головой.

Возвращаюсь в комнату, ложусь не раздеваясь до конца, только ботинки снимаю и ставлю у кровати носками к двери. Свет не включаю. Гляжу в потолок, где трещина расползлась звездой, и думаю: вот оно и случилось, то, чего я, если быть честным перед собой, ждал с того самого дня, как приехал в этот город и понял, что фронта тут нет, есть только территория, поделённая на квадраты, и я, сам того не заметив, вошёл в чей-то квадрат без пропуска. Назад дороги нет — не потому что кто-то отрезал, а потому что я сам, своей рукой, там, у остановки, эту дорогу перекрыл, ещё до того, как машина сегодня встала у подъезда. Это было решено раньше, чем я успел заметить машину. Машина — просто подтверждение, что решение принято правильно, потому что заметили и меня, значит, есть что замечать. Закрываю глаза. Внутри ни жалости к себе, ни сожаления, только спокойное, холодное чувство человека, который наконец перестал притворяться штатским. Завтра разберусь, чья это была «девятка» и откуда взялся номер с тремя четвёрками. А сегодня — просто спать, потому что уставший боец завтра хуже работает, а работать придётся, теперь я это знаю точно, без вариантов, без пути назад.

Глава 5

Утро без спешки: сначала кофе, потом дверь. Привычка проверять последовательность действий, а не действия сами по себе, — тоже родом из учебки, где хаос убивает быстрее пули.

Спускаюсь вниз, открываю дверь подъезда плечом, не рукой, чтобы рука оставалась свободной, хотя знаю: если что случится сейчас, у крыльца, среди бела дня, свобода руки уже ничего не решит. Двор осматриваю не глазами туриста, а глазами человека, который однажды отвечал за периметр в сто двадцать метров по фронту и знал в лицо каждый куст, из-за которого могли выстрелить.

Здесь кустов нет, есть песочница с отломанным бортом, гараж-ракушка Палыча со второго этажа, бельевые верёвки с бельём между двумя тополями, качели, скрипящие даже без ветра. Всё на месте. Всё, кроме одной детали. У бордюра, там, где вчера ночью стояла тёмная «девятка», земля рыхлая от вчерашнего дождя, и в этой рыхлой земле два чётких следа протектора, свежих, не размытых — значит, машина ушла уже под утро, когда дождь кончился, а не ночью, как я думал. Другая машина или та же, вернувшаяся, не разобрать, протектор похож на протектор, они все сейчас на одной резине ездят, но факт остаётся фактом: стояли здесь, стояли долго, судя по вмятости в грязи, и уехали недавно.

Присаживаюсь на корточки, будто шнурок завязываю, а сам меряю расстояние между колеями. Колёсная база чуть шире, чем у вчерашней «девятки» — или мне кажется, потому что вчера я смотрел из окна, а сегодня стою рядом, и перспектива другая. Неважно. Важно, что приезжали ещё раз, уже без меня, посмотреть, есть ли машина в гараже, горит ли свет, во сколько выходит хозяин. Разведка не заканчивается за одну ночь. Это я и без следов знал, но последствия всегда неприятнее самого события — как контрольный выстрел хуже первого.

— Здрасьте, — говорю Палычу, который как раз выкатывает из гаража свой «Москвич», кряхтя больше от возраста, чем от тяжести машины.

Пал Палыч кивает, не поворачивая головы полностью, только краем, будто боится, что если развернётся ко мне лицом, придётся ещё и говорить. Обычно он мужик разговорчивый, вчера ещё жаловался на трубу в подвале, прорвавшую в марте, сегодня — сухой кивок и взгляд мимо, в сторону гаражных рядов, будто там сейчас интереснее, чем на живом человеке. Понятно. Слух добрался и до Палыча, и до его жены, наверное, и до всего подъезда, а может, и соседнего тоже — двор маленький, языки длинные, а событие вчера было такое, что грех не рассказать за чаем. Мужик защитил девку от бандитов, ногу сломал одному, и вроде живой ходит, надо же. Одни после такого начинают уважать сильнее, здороваться крепче, руку жать дольше положенного. Другие, наоборот, шарахаются, как от заразного, потому что рядом с таким соседом опасно жить: сегодня к нему приезжали разбираться, завтра, глядишь, и по всему дому пройдутся с монтировкой, стёкла повыбивают, зачем нам такое счастье, сидели тихо, никого не трогали, а тут является отставник и лезет не в свои дела.

Палыч — из вторых. Оно и понятно, у него внуки, у него труба в подвале, у него своих забот полон рот, а тут ещё сосед с проблемами покрупнее, чем прорванная труба. Ладно. Переживу как-нибудь без Палычевой дружбы.

Иду через двор к остановке, не меняя маршрута, хотя мысль такая мелькает — свернуть переулком, обойти открытое пространство, раствориться в проходных дворах, как учили когда-то на случай, если за тобой следят. Мысль мелькает и гаснет сама, потому что менять маршрут — значит признать, что прячешься, а прятаться я не собирался ни от Косого, ни от его людей, ни от той самой «девятки» с тремя четвёрками в номере. Пусть смотрят. Пусть считают следы у моего подъезда сколько влезет, хоть каждую ночь пусть приезжают на экскурсию — я как ходил на работу через этот двор, так и буду ходить, потому что менять привычки из-за чужого страха — последнее дело, а страх этот не мой, это их страх, просто выражается он через мою осторожность, если я поддамся.

Вспоминаю разговор с Николаем Ивановичем, короткий, за чаем, минут на пятнадцать всего, но засевший в голове крепче любого урока в учебке. Сидел он тогда, как обычно, прямой, несмотря на возраст, будто в спине арматура вместо позвонков, и спрашивал не о деталях — где, как, сколько их было, — а один только вопрос задавал, простой, без нажима: «Зачем тебе это, Савелий?» Я тогда не ответил. Промычал что-то про «не мог пройти мимо», и Николай Иванович кивнул, будто принял ответ, хотя оба знали — ответ пустой, отговорка, а не причина. Причину я и сам сформулировать не смог бы, потому что она не в словах живёт, она в чём-то другом, глубже, в том месте, где раньше был устав, а теперь пусто и надо чем-то заполнять. Вопрос остался висеть без ответа, как невыполненная задача в журнале боевых действий: пункт открыт, срок исполнения не указан.

Дохожу до остановки, автобуса ещё нет, стою, гляжу вдоль улицы туда, откуда он должен появиться, и думаю: слух дошёл дальше, чем я рассчитывал, если даже Палыч шарахается. Значит, разговор уже не в переулках идёт, а по всему кварталу, может, и дальше. Значит, те, кому надо, тоже узнали, и вопрос теперь не «если придут», а «когда». Ладно. Пусть приходят. Я не гость на этой земле, чтобы прятаться от хозяев, тем более от таких хозяев.

Автобус довёз до угла, дальше пешком, мимо ларька, где Люба торгует сигаретами поштучно и семечками в кульках из старых газет. Беру хлеб, пачку индийского чая со слоном, сдачу мелочью ссыпаю в карман, не пересчитывая.

Обычный вечер, обычная сумка, из тех, что бывают у людей, у которых нет ничего, кроме работы и дороги домой. Двор появляется из-за угла дома, и я вижу их раньше, чем они видят меня — привычка, въевшаяся не за двадцать лет службы, а за первый же год, когда невнимательность стоила Дрюне Суханову два пальца на левой руке.