Александр Пересвет – Русские до славян (страница 29)
И когда однажды «казаки» собирались от жизни своей тяжкой отправиться «за зипунами», подуванить каких-нибудь сытых и богатых – и, главное, чужих! – «фермеров», «иногородние» носители той же культуры оставались на месте. И продолжали заниматься своими сложными сельскохозяйственными делами. Вот отсюда-то и получаются наши оконечные носители культуры воронковидных кубков, обросшие совершенно генетически посторонними женщинами. Свои-то, вместе со стариками и детьми, остались дома!
Может быть, кому-то это покажется анахронизмом – такие вот сравнения древних жителей степей с казаками исторического времени? Ну, во-первых, культуры рождаются из быта, а быт – из природно-экологических условий того или иного ландшафта. Ландшафт степей с тех пор мало изменился, так что формы хозяйствования на нём до промышленной революции XIX века должны были оставаться практически неизменными. От казаков легко провести прямую линию в прошлое к половцам, которые хотя и были кочевниками, но подобия городов имели и сельское хозяйство вели, – недаром князю Владимиру Мономаху было что разорять в их «вежах». От половцев мы без всякого напряга нырнём к печенегам, а значит, к хазарам. И у тех увидим и города, и разные общественные страты – «чистые» кочевники, земледельцы, элитные воины, на которых власть стоит.
Где хазары – там и гунны. Где гунны – там и скифы. Где скифы – там и киммерийцы. А от киммерийцев – мы уже видели – два шага до ямной. И нигде мы не видим принципиальной хозяйственной и культурной пропасти между этими народами. Ибо Степь вечна.
А во-вторых, анахронизм анахронизмом выбивается. Ведь мы сами видели образование новой археологической культуры, стартующей от степняков! Вот совсем недавно, даже книжки об этом пишем-читаем! А я так и вовсе в реконструкции её появления недавно участвовал. Когда с казаками – участниками мемориального конного похода в честь 200-летия победы в Отечественной войне 1812 года в кабачок «У мамаши Катрин» на Монмартре заглянул. И там, под табличкой с извещением, что здесь и родилось первое бистро, решили мы мемориально пообедать. И что характерно, готовили и несли так мемориально долго, что ворчание «Побыстрее нельзя?» – было уже не мемориальным, а вполне себе житейским…
А теперь сравним – что не так? В 1812 году атаман Платов сформировал в дополнение к 65 имеющимся при армии ещё 26 донских казачьих полков. Которые вымели почти всех боеспособных мужчин, оставив на Дону женщин, стариков, детей и небольшие гарнизонные и охранные отряды.
Эти казаки произвели фурор в Европе, причём очень сильный – в моральном плане: так, как они, тут воевать не умели. Сам Наполеон говорил, что дайте ему казаков и он завоюет весь мир.
Дальше казаки дошли до Парижа, там расположились, стали купать лошадей в Сене, петь свои тягучие песни и устраивать свои весёлые пляски. А также веселить, впрочем, и так готовых веселиться парижанок до проявления через год отдельной демографической волны.
Пока всё сходится, не так ли? Вплоть до появления носителей R1a там, где им, казалось бы, не место.
Далее казаки, в нетерпении не только выпить, но и закусить, криками «Быстро!» и грозным видом порождают новое явление материальной культуры – кабачки быстрого обслуживания. Которые, получив и название «бистро», распространились впоследствии по всей Европе. В чём принципиальное отличие от горшков со шнуровой керамикой? Его нет!
Отличие с нашими среднестоговцами только одно: на Дону казачьи семьи охраняли закон и твёрдая рука самодержавия, а вот те оставались на месте на свой страх и риск. А поскольку природные условия продолжали порождать в степи новых голодных искателей добычи. А те, соответственно, приходили к земледельцам в поисках комплиментарности. У коих её находили – с теми вступали в связь и становились для них новыми «казаками». У коих симпатии не снискали… что ж, среди небесных героев прибавилось народу. А женщины и дети всё равно влились в новую общность.
Которую и назвали ямной нынешние археологи.
И началась она уже при другой климатической реальности, нежели вызвала первую атаку конников на Европу. Наступил
А мириться она, понятно, не хотела. И потому ямная культура приобретает гораздо более выраженный милитаризованный характер, чем прежние общности, а распространение её становится более быстрым и широким, чем когда бы то ни было ранее.
Но оговоримся во избежание непонятностей. Здесь и сейчас идёт речь покамест только о времени жизни ямной и связанной с нею культур. Не более, потому как климат продолжал меняться и далее, что вызвало зримые перемены и в образе жизни людей. Например, была ещё
А между этими эпохами был так называемое
А после повторной засухи (4200 лет назад) наступает
Не все эти культуры войдут в дальнейшее наше рассмотрение – всего не ухватишь, да и большинство из них уже не будут иметь прямого касательства к теме нашего расследования. Но просто нужно иметь в виду, что, как видно, смены культурных формаций в Евразии довольно зримо привязаны к изменениям климата. И это надо помнить, когда видишь, как часть из параллельно существующих культур вдруг уходит из истории, часть остаётся, а часть появляется вроде бы ниоткуда. Или когда у нескольких культур оказывается одна наследница, а из одной вдруг ответвляются несколько. И всё это важно для понимания дальнейших приключений ямной культуры, а с нею, как ни далеки от степей жители Скандинавии, и приключения моих прадедушек Хёгни…
Итак, ямная культура появляется около 5,6 тысячи лет назад. Дата очень условна, потому что она прорастала из прежних, которые мы только что рассмотрели, а потому отдельные энтузиасты относят к ней артефакты 6,0–6,1 тысячи лет назад. География её растянулась от Дуная до Урала. То есть вся Степь.
Судя по погребениям, культура богатая. Ну, во всяком случае, судя по тому, что в могилы покойникам без особой жадности клали всё ещё дорогую бронзу, ещё более дорогое серебро. Металл шёл с Кавказа, следовательно, степняки наши ямные туда устраивали набеговые или торговые экспедиции. Первое – вероятнее или, точнее, чаще.
Покойники густо присыпались красной охрой.
Что пригодится в дальнейшем – в западной части ареала ямников подчас клали в могилы каменные боевые топоры, шлифованные и с проухом. Кроме этого свидетельства, о боевитости ямников говорят погребения, где в костях находят наконечники стрел, от которых явно погибли похороненные люди.
При этом культура – полисинтетическая. А скорее даже – не одна культура, а несколько, скреплённых некоторыми общими традициями и технологиями, но вовсе не идентичных. Об этом говорят разные виды керамической посуды в разных регионах. Вероятно, из этих региональных «автономий» и произошли позднейшие культуры – наследницы ямной.
О том же говорят и разные типы поселений: в степях Волги и Урала их практически нет, то есть там обитали типичные кочевники в юртах, а вот западнее, особенно на Днепре, поселения не только имеются, но и хорошо укреплены валами и рвами.
Касаемо разноса конниками гаплогруппы, мы упираемся в пресловутый барьер, не раз упоминаемый Мэллори, – лес – степь. По сути дела, вопрос очень справедливый, а чего конникам, тем более это были еще не всадники, а ездоки на колесницах, лезть в леса? По лесу особо не поездишь на повозке.
Но Мэллори не прав: нет никакого барьера лес – степь. Всадник в лес действительно не едет. Но ведь и земледелец в лес пока не идёт – по крайней мере в этой местности! В леса здесь вообще никто и не лез, покуда не вынуждал климат или злые соседи. Есть благоприятные для земледелия лесостепные ландшафты, которые и осваивались фермерами – что в степях, что вдоль Дуная. Классический пример – трипольцы. Сколько лет они в этой благоприятной нише сидели? А южнее – все эти сурские-бугские ребята землю пахали, выходцы с древнего граветта, получившие информацию о том, что землю, оказывается, можно пахать. А потом пришли самарские-хвалынские всадники на колесницах и начали нагибать всех.