Александр Пензенский – Улыбки уличных Джоконд (страница 42)

– Смерды! Слепцы! Она за всеми придет! За всеми! Никто от ее поцелуя не укроется, никто! Только я, слышите?! Только я! Только я ей верно служил! Только я! Только я!! Только я!!!

Глава 30. До свидания

Константин Павлович с почти невесомой грустью осмотрел опустевшую квартиру, взял за ручку последний дорожный саквояж, вышел на лестницу и закрыл дверь на ключ. Этажом ниже удалялись легкие шаги Зины. Вот и все. Очередная страница летописи под заголовком «Житие несвятого Маршала» перевернута. Прощай, шумный Петербург. Прощайте, ночные бдения в подворотнях и хождения по чужим лестницам, споры с Владимиром Гавриловичем о судьбах страны и ее обитателей. Встречай, тихий Елец, новых жителей.

Возле арки нетерпеливо фыркала под дугой и трясла гривой та самая черная кобыла с заплетенными в косы высветленными прядями. Зина уже сидела в коляске.

– Вы всерьез намеревались уехать, не попрощавшись, голубчик? – Владимир Гаврилович сердито хмурился. Стоящий же за его спиной Свиридов, напротив, открыто улыбался.

– Конечно нет, – откликнулась из экипажа Зина. – Мы как раз перед поездом собирались к вам в участок. Как хорошо, что мы не разминулись.

Александр Павлович протянул ей руку, помог спуститься.

– Очень хорошо, – буркнул Филиппов. – Иначе бы пришлось ехать к вам в Елец и устроить вам там взбучку. При новых соседях.

– Не надо сразу портить нам репутацию, – улыбнулся Маршал. – Пройдемся до угла.

Они не торопясь направились в сторону Большой Конюшенной, коляска медленно тронулась следом.

– Не передумаете?

– Нет, Владимир Гаврилович, все решено. Довольно с меня кровавых улыбок. Хочется мира и покоя. Заведу себе сеттера и буду на уток ходить.

Филиппов понимающе кивнул, обернулся на Свиридова:

– Ну, тогда вот для вас новость на дорожку: Александр Павлович подал рапорт о переводе к нам. Генерал Герасимов, конечно, опечалился, но прошение подписал. Вы как, одобряете его кандидатуру? Справится?

Маршал остановился, протянул руку Свиридову, крепко пожал:

– Удачи, Александр Павлович. Признаться, я за вас рад. Тут у нас государственных преступников нет, зато все, кто есть, и правда злодеи.

Молча дошли до угла, Маршал усадил Зину в коляску, мужчины закурили.

– Не спросите? – Филиппов пристально посмотрел на бывшего уже помощника. Тот мял папиросу, но молчал.

– Вот, – Филиппов достал из портфеля тонкую бумажную папку. – Протоколы допросов. Копии.

Маршал раздавил каблуком окурок, посмотрел на папку, но не взял.

– Отпирается? Сочиняет еще романы и повести?

– Нет. Говорит. Спокойно, уверенно, без истерик. Все признает. И даже гордится. Берите, прочтете по желанию.

Маршал еще раз долго посмотрел на желтую папку, но все же решительно скрестил руки на груди:

– Нет, Владимир Гаврилович. Не хочу. Увольте. С меня достаточно.

– Ну что же. – Филиппов развел руки. – Воля ваша. Давайте прощаться.

Они обнялись с Константином Павловичем, тот еще раз пожал руку Свиридову. Александр Павлович отсалютовал Зине, Филиппов сначала приложился губами к перчатке, но Зина сама свесилась из коляски, обняла его за шею, прижалась мокрой щекой, поцеловала.

– Как обустроимся, мы обязательно напишем. И ждем в гости.

Маршал сел рядом, еще раз махнул бывшим коллегам, и черная кобыла зацокала подкованными ногами в белых «чулках» по булыжнику. Константин Павлович обернулся – Филиппов смотрел вслед экипажу, махал своим черным котелком. Маршал вскочил, тоже стащил шляпу и, пока они не свернули на Невский, так и стоял, глядя на две отдаляющиеся фигуры и прижимая шляпу к груди.

Содержимое желтой папки. Протокол допроса Н. В. Радкевича от 8 сентября 1909 года.

1909 года, сентября 8 дня, в 3 часа утра, судебный следователь С.-Петербургского окружного суда по особо важным делам Е. Г. Фурсенко, в Казанской полицейской части, в присутствии статского советника В. Г. Филиппова допрашивал нижепоименованного в качестве обвиняемого в преступлениях, предусмотренных п. 9 ст. 455, и ст. 457, и ст. 467 Угол. улож., и он показал следующее:

Имя, отчество и фамилия: Николай Владимирович Радкевич.

Возраст во время совершения преступлений: 20 лет.

Место рождения (губерния, уезд, волость, село и деревня) и где записан в метрических книгах о родившихся, если несовершеннолетний: г. Н. Новгород.

Постоянное место жительства: г. С.-Петербург, улица Харьковская, дом N⁰2.

Рождение (законное или незаконное): брачное.

Звание (состояние, сословие, чин и где служил, имеет ли знаки отличия): дворянин.

Народность и племя: русский.

Религия: православная.

Какое имеет образование и вообще знает ли грамоту: не окончил кадетский корпус.

Семейное положение: холост.

Занятие и ремесло: матрос.

Особые приметы (глух, слеп, нем и т. п.): нет.

В каких отношениях состоит к пострадавшим от содеянного преступления: посторонний.

Прежняя судимость: не судился.

Я признаю себя виновным. Но не в убийствах. В казнях. Если виновен я – судите палачей, приводящих приговор в исполнение. Я лишь рука.

Я чувствовал с самого детства, что я – избранный. Сколько раз со мной разговаривали во снах. Не смотрите на меня так, я не сумасшедший. Если вы отправите меня в клинику, там подтвердят, что я в своем уме. Я все осознавал, мне не за что просить прощения. Выпади мне шанс прожить все заново – я бы не уклонился.

Много раз мне пытались показать мое предназначение. И я был слеп. Пока не прозрел у гроба Насти. Анастасии Игнатьевны Будочниковой, полковничьей вдовы и моей возлюбленной. Я должен был убить ее, я. Нет, не убить – казнить. Мне ясно озвучили приговор, и я уклонился. Уже не в первый раз. Маша не убивала Настю, это и правда было самоубийство. У Насти был запущенный сифилис. Лечение сильно запоздало, перестало помогать, а представить себя изуродованной болезнью ей было не под силу. Маша показывала мне записку. Я и сам после лечился.

И когда потом, уже служа на «Мстиславе», я снова увидел сон, я уже не сомневался. Моя миссия – очистить этот мир от скверны. От порочных блудниц, торгующих собой, не понимающих, что тело их – храм. Словом – если услышат. Огнем и мечом – если будут глухи. Но я был еще глуп. Тот случай в кенигсбергском кабаке многому меня научил. Воздаяние – таинство. Оно не терпит свидетелей, ему чужда суета. Вилка в боку – что за кощунство?

В Риге я снял комнату. Привел туда пьяную девицу. Попробовал с ней поговорить. Ей было всего семнадцать. Господи, что это была за мука. Я ей проповедую, она слушает. Я уж поверил, что словами возможно совершить обращение. А она икнула мне в лицо, юбку задрала и говорит: «Пастор, вы пользовать будете или просто за разговоры заплатите?»

Я думал, что задушил ее. Как же крепко я спал в ту ночь.

А потом, в следующий заход в Ригу, я снова ее увидел. Опять пьяную, опять в том же шалмане. Меня не узнала. Да и вообще ничего не вспомнила. Видно, отключилась из-за водки, а я решил, что дело сделано. И тогда понял, что голые руки – оружие не самое надежное. Пистолет не подходил: во-первых, шумно, во-вторых, быстро. Слишком милосердно для казни.

В апреле «Мстислава» поставили на ремонт. Ах, как я жалел! У меня появился замечательный нож, просто идеальное оружие возмездия. Я жаждал завершить неоконченное дело, да и каждую ночь мне напоминали о долге. Я даже подумывал устроиться на другое судно, но Маша. Оставить ее одну я не мог, а пробовать снова выдать ее за мальчишку уже было рискованно. Я остался. Я допоздна бродил по улицам, лишь бы не спать, не слышать укоры и угрозы ночами, во снах.

В конце концов я не выдержал, сговорился на Знаменской площади с той девицей, что меня вчера по голове у вас шандарахнула. Очень уж она на ту латышку была похожа. Но не совладал. Наверное, из-за недосыпа. Сбежал.

А после уже без осечек все было. И на Калашниковской, и в «Дунае». Пока вы не стали мне свет застить. И Зина.

Если б я знал, что та злая тварь в «Дунае» – ее подруга, я бы ослушался. Ей-богу! Я бы вымолил ей шанс. Ради Зины я бы ослушался. Ослушался бы. Да.

(Ст. сов. Филиппов задал вопрос: «Почему же вы тогда чуть не убили саму Зинаиду Левину?»)

Я? Я спасал ее! Я же после все время был рядом. Я охранял ее. Вы не понимаете.

Для меня же после смерти Насти существовала только одна женщина – Маша. Мадонна непорочная. Совсем не такая, как Анастасия. Жертвенная, чистая. И вдруг Зина. Я когда ее первый раз увидел на Ямском, думал, что меня электричеством ударило. У нее тогда ручка у корзины сломалась, и я помог ей донести покупки до извозчика. И потом я каждый день приходил на рынок, надеясь ее увидеть. Мы стали разговаривать. Иногда она позволяла проводить ее до трамвая.

Конечно, Маша видела, что со мной что-то происходит. Я почти не спал, почти не ел, грезил о нашем будущем. А потом я узнал, понял, что она не свободна. И я готов был отступить. Я бы оставил ее, если б ваш белый рыцарь на ней женился. Но его, видимо, все устраивало – днем кухарка, ночью жена. Без венца и без кольца. Ей нужно было открыть глаза. Но сперва нужно было очиститься. А очищение – это всегда боль и кровь. Но я не знал про ребенка, ей-богу, не знал!

(Ст. сов. Филиппов: «Ваши басни о душевных терзаниях оставьте присяжным. За что и как вы убили Марию Карповну Будочникову?»)

Да, я виноват. Она меньше всех заслуживала такой участи. Вовсе не заслуживала. Она любила меня, я знаю. И я, я тоже. Но я не мог ей открыться. Не смел. Да и не имел права. Это только мой крест, каким бы тяжелым он ни был.