Александр Пензенский – Улыбки уличных Джоконд (страница 18)
Четверть часа спустя, перебрав все имеющиеся в лавке кольца и выслушав историю каждого украшения, Константин Павлович вышел на проспект. В кармане пиджака в бархатной красной коробочке лежал изящный ключик к его семейному счастью.
– Здравствуйте, господин полицейский. – На Маршала из-под густых ресниц насмешливо смотрела незнакомая дама. – Вы меня не узнали?
Константин Павлович рассеянно перевел вопрошающий взгляд со стоящей в дверном проеме посетительницы на мнущегося за ее спиной дежурного.
– Спрашивают господина Отрепьева, – с готовностью отрапортовал тот. – Но его с утра нет. А вас увидала и попросилась. Говорит, дело важное.
Маршал поднялся со стула, указал даме на кресло для посетителей и кивнул дежурному:
– Ступайте, Самойленко. Спасибо. – Незнакомка присела на краешек кожаного сиденья, продолжая наблюдать за хозяином кабинета с той же полуулыбкой. Маршал наклонил голову с идеальным пробором: – Константин Павлович Маршал, помощник начальника сыскной полиции.
– Агата Серебряная, – манерно представилась дама и протянула затянутую перчаткой руку. – Вы меня не узнали, господин ночной визитер?
– Прошу прощения? – нахмурился Маршал.
– Вы позволите? – Агата достала коробочку с папиросами. – Константин Павлович придвинул пепельницу, поднес спичку. – А мне казалось, что я сумела произвести на вас впечатление, – снова улыбнулась посетительница. – Там, в «Квисисане».
Маршал хлопнул себя по лбу:
– Точно! То-то мне ваше лицо показалось знакомым.
– Мне думалось, память на лица должна быть вашей профессиональной привычкой, – так же протяжно, с ленцой выдохнула госпожа Серебряная. – Или вы не нашли мое лицо интересным?
Поняв, что с ним флиртуют и, судя по тону, это обычное развлечение для ее артистичной натуры, Константин Павлович снова свел брови:
– Вы сказали дежурному, что у вас ко мне какое-то важное дело.
– Не совсем к вам. К тому наивному юноше, Отрепьеву – кажется, так его фамилия? Но думаю, вам это тоже будет интересным.
В открытое окно донесся частый стук копыт по булыжникам мостовой, скрипнули рессоры, хлопнула пружинная дверь – видно, кто-то подлетел к участку на лихаче. Константин Павлович прикрыл окно и вернулся за стол.
– Я вас слушаю, Агата…
– Константиновна. Но называйте меня просто Агатой. Ваш мальчик приходил вчера в «Квисисану» и интересовался образом жизни Николаши Анцыферова. Но вы ему чем-то так насолили, что, как только речь зашла о вас, он покраснел и выбежал, будто ужаленный. И не стал проверять тетрадку администратора – там отмечают все расходы нашего кутилы Николя. И совершенно напрасно он этого не сделал. – Она затянулась, выдерживая артистическую паузу. – А вот я туда заглянула: Николая не было в «Квисисане» в ту ночь, которая интересует полицию.
Мысленно призвав на голову нерадивого письмоводителя все казни египетские, Константин Павлович вышел из-за стола, намереваясь привести ментальные угрозы в действие незамедлительно и самолично, но дверь без стука распахнулась. На пороге стоял Владимир Гаврилович, а из-за спины его выглядывал городовой в белой фуражке. Выражение лиц у обоих были неординарные: Филиппов выглядел растерянным и расстроенным, а у городового на усатой физиономии застыл испуг одновременно с готовностью выполнить любое поручение, лишь бы поступило оно как можно скорее и касалось бы места, максимально удаленного от этого.
– Константин Павлович, – тихо и медленно произнес Филиппов, – вы вернитесь за стол, голубчик. Сядьте.
Маршал нахмурился:
– Новое убийство?
– Слава богу, нет. Нападение. Но девушка жива.
– Так чего же мы медлим? Где она? Она видела нападавшего? Владимир Гаврилович, алиби Анцыферова не подтвердилось! Нужно срочно послать за ним, а мы едем скорее к потерпевшей.
Маршал потянулся к висевшей на крючке шляпе, но Филиппов перехватил его руку:
– Подождите. И сядьте наконец. Напали на Зину. Вашу… горничную.
Ретроспектива-3. Анастасия
Дедовой памяти хватило на то, чтоб после похорон отец сумел пристроить десятилетнего мальчугана в Аракчеевский кадетский корпус. И сны сниться перестали. Совсем. Потому как каждодневный подъем в шесть утра и последующие занятия, как умственные, так и физические, выматывали юных кадетов так сильно, что в разрешенные без четверти девять вечера сил хватало лишь на то, чтоб стянуть с себя форму и накрыться с головой колючим одеялом. Дни отличались друг от друга только рационом воскресных обедов, времена года – сменой летней формы на зимнюю да рождественскими концертами перед семьями преподавателей и попечителей корпуса.
На концерте он и увидел ее впервые, на шестом году обучения. Он среди двух десятков таких же юнцов, каждое утро усиленно соскабливающих редкорастущую щетину с подбородков и пестующих и пересчитывающих ежедневно волоски над верхней губой, стоял на сцене в ожидании, пока рассядутся гости. Каждый концерт неизменно начинался с исполнения «Коль славен наш Господь в Сионе», который все слушали стоя. Но прежде, конечно, требовалось протиснуться каждому на свое место, сесть, покивать знакомым, посетовать на дороговизну керосина и проблему с поиском хорошей прислуги, полорнировать чужих жен или мужей (в зависимости от половой принадлежности лорнирующего). А то, что на сцене полчаса в готовности мнутся с ноги на ногу кадеты, так у них служба такая.
И вот, когда уже почти утихли пересуды в зале и распорядитель готовился объявить начало вечера, в зал вошла она. Нет, не вошла – вплыла. Талия – как на картинке у жены Пушкина, двумя ладонями обхватить можно. Выпущенные по бокам гладкой прически локоны. В декольте уютно блестел маленький камушек. На груди траурный черный бант. И глаза. Невозможно было смотреть никуда, кроме этих глаз. Она села почти по центру, тут же всех подняли, и хор стройно грянул:
Все три куплета загадочная дама лениво скользила взглядом по поющим кадетам, шевелила блестящими губами, проговаривая слова гимна.
– Ишь, высматривает, – шепнул на ухо Николаю стоящий слева дружок, Юрка Сычов, и дальше наградил зрительницу таким эпитетом, каким солдатня продажных девок величает.
Слышать срамные слова от отличника Сыча было удивительно, но еще больше удивило то, что в этом слове восхищения было чуть ли не больше, чем напускной грубости.
– Кто это? – прошептал в ответ Николай, но Юрка промолчал – на них бешено пучил глаза дирижер, учитель словесности, в свободное время занимающийся для души хором и вынимающий этим занятием души из учеников.
После, отпев и поклонившись на дежурные аплодисменты, приятели стояли за кулисами, по очереди приникая к дырке в занавесе, и разглядывали красавицу. Юрка рассказал, что дама эта – вдова одного из офицеров гарнизона. Замуж вышла в первый же свой сезон за полковника, который был много старше ее. Чуть более полугода прожили вместе, да муж и окочурился. Гарнизонные матроны шептались, будто бы не выдержал боевой офицер пыла молодой жены, в ее спальне умер. И вот уже года три как вдовая красотка устраивает себе развлечение – подбирает на смотрах или вот таких концертах курсантов со старших курсов и учит их любовным премудростям. А что? Лучше, чем чужих мужей от семьи отваживать, а ведь могла бы с ее-то экстерьером.
– Губошлеп ты, Сыч, долгоязычник, – обидевшись за незнакомку, буркнул Коля и ушел в казарму.
Наутро был свободный день. Юрка, конечно, дулся на Николая за вчерашние слова, но, тем не менее, после завтрака подошел, позвал в «Столбы»[12] – они часто там обедали по выходным и праздникам после обязательной утренней службы. Чайная, конечно, была низкоразрядная, на босяцкой Миллиошке[13], но это им и нравилось – чужого народа не бывает, учителя и офицеры туда не ходят, не по рангу, при этом местные «золоторотцы»[14] за порядком следили строго и подростков в форменных шинелях сами не обижали и другим не дозволяли. Ну и цены, понятное дело, как раз по их карману. А еще можно было, пообедав и напившись двухкопеечного чая, подняться на второй этаж, послушать музыку или стихи, а то и на спектакль попасть, и все бесплатно.
Подняв воротники шинелей и подставив спины попутному ветру, приятели выкатились на Большую Покровскую. По улице цокали шипованными подковами лошади, фырча горячим паром, тянули за собой поскрипывающие полозьями возки и сани. Витрины лавок были по-праздничному украшены, некоторые даже иллюминированы, хотя по дневному времени огоньки поблескивали сонно, будто через силу.
Не успели товарищи повернуть вверх, к Кремлю, как рядом лихо остановились нарядные санки. Закутанная в меха дама выпростала из муфты руку в атласной перчатке, ткнула в Николая и поманила пальцем. Поверх собольего воротника лукавым прищуром по нему стеганули черные глаза. Ее глаза!
Как завороженный – да почему «как»? – он шагнул с тротуара, подошел к саням.
– Садись, – рука указала на устланную волчьей шкурой скамью.
Коля обернулся на Сыча. Тот стоял под фонарем, разинув рот, и с восхищением глазел на хозяйку экипажа. Николай будто во сне поставил ногу на подножку, хотел сесть на указанное место, но возница щелкнул вожжами, лошадь дернулась, и совсем уже ничего не понимающий отрок плюхнулся прямо на загадочную незнакомку. Та захохотала, отпихнула его, усадила рядом с собой. Сани неслись, обгоняя попутные повозки, а Коля сидел ни жив ни мертв, боясь даже подумать о том, что ждет его в конце этой поездки.