Александр Пензенский – Улыбки уличных Джоконд (страница 13)

Тогда он, проснувшись, обрадовался, что это сон, перекрестился дрожащей рукой и забыл. Не разглядел знамение.

Глава 9. За двумя зайцами

Николай Антипович Отрепьев в задумчивости брел по Казанской улице в сторону Проспекта. Изъятый у художника нож он, как и было велено, передал доктору Кушниру, несколько минут посмотрел, как тот щурится на лезвие через свои стеклышки, послушал его невнятное бормотание и цоканье языком, а теперь вышагивал в сторону веселого заведения «Квисисана», невесело размахивая длинными руками в такт широких шагов.

Грустное направление его мысли приобрели сразу по нескольким причинам. Во-первых, ему стало обидно, что начальство, будто бы начавшее его привлекать к делам сыскным, отправилось по явно более перспективному следу без него, отослав несчастного письмоводителя подкреплять версию уже отработанную и почти что отброшенную. Во-вторых, расстраивало его и то, что идти пришлось пешком, хотя господа сыщики могли бы и подбросить его по пути, но умчались в азарте, даже не подумав о его ничтожной персоне. Траты же на извозчика оставили бы юношу без завтрака. Ну и в-третьих, за глубокую вертикальную складку на гладком лбу стоило бы сказать «спасибо» одной молодой особе, с некоторых пор занимающей в этой голове и сердце очень существенное место.

Продолжая внутренний диалог то с Владимиром Гавриловичем, то с дамой сердца, а то и, набравшись смелости, выговаривая все накопившееся за последние дни Константину Павловичу, Отрепьев перешел канал, обогнул здание городской думы и вынырнул на шумный Невский. Обождав, пока пузатый трамвай прозвенит в сторону Знаменской площади, молодой человек тряхнул головой, отгоняя воображаемых оппонентов, перешел улицу и взялся за бронзовую дверную ручку. Но стеклянная дверь сама резко распахнулась ему навстречу, и из полумрака буфетной прямо на опешившего Отрепьева выпорхнула тонкая – иначе и не скажешь – барышня в серебристом платье. Короткую модную прическу украшала черная лента с экстравагантным стриженым пером, выкрашенным серебряной краской под стать платью, и лишь теплая плотная шаль, накинутая на голые плечи, нарушала этот богемный облик. Будь на месте Отрепьева Маршал, он, несомненно, опознал бы в барышне ночную декламаторшу, но Николай Антипович просто посторонился, пропуская девушку и приподняв фуражку. Артистка же, скользнув рассеянным взглядом по лицу юноши, высвободила из-под шали белую руку и махнула в направлении переминающейся у тротуара с ноги на ногу черной кобылы с белою гривой:

– Извозчик!

Голос у незнакомки оказался неожиданно низким, почти мужским, и это несоответствие облика и тембра, видимо, и вывело Отрепьева окончательно из оцепенения. Ну и, само собой, приметная лошадь напомнила ему о цели его путешествия. Он ухватил барышню за руку, смутился своему жесту, тут же отпустил тонкое запястье, покраснел, но все же выдавил из себя:

– Позвольте. Сыскная полиция Петербурга. Попрошу вас уделить мне несколько минут.

Девушка уже пристальнее смерила черными глазами фигуру Николая Антиповича, снова убрала руку под шаль и спросила с некоторой жеманной ленцой:

– Это вас в полиции учат незнакомых женщин за руки хватать?

Бедный письмоводитель снова залился краской, открыл было рот для объяснений, но объясняться было уже не с кем – странная барышня, гордо вскинув подбородок, прошествовала обратно внутрь ресторана. Быстро переписав номер извозчика и велев тому дожидаться, Отрепьев второй раз взялся за ручку стеклянной двери.

Его новая знакомая, вернее, пока еще незнакомка, сидела за тем же столиком, что и Зина с Герус двумя днями ранее. Шаль была сброшена на спинку стула, в тонкой руке блестел черный мундштук с незажженной папиросой.

– Николай Антипович Отрепьев, сыскная полиция, – наклонил голову Отрепьев.

– Я все равно вас не запомню, господин сыщик, – тем же протяжным манером ответила девушка. Видимо, это была ее обычная привычка – лениво растягивать слова. – Что вам от меня нужно?

Она требовательно нацелила в Отрепьева папиросу. Только было приготовившемуся к разговору юноше опять пришлось отвлекаться, искать по карманам коробок, чиркать спичкой и в очередной раз краснеть, собираясь с мыслями.

– Как мне к вам обращаться? – усевшись наконец напротив, спросил Николай Антипович. – Я постараюсь вас запомнить.

– Да уж, – выпустив в его сторону тонкую струйку, прищурила черные глаза девушка. – Вы теперь меня уже не забудете. Зовите меня Агатой.

Молодой человек ощутил неприятный холодок между лопаток. Однажды, еще будучи гимназистом, он видел в зоосаде, как мышь замирает перед желтой змеей. Названия гада он не запомнил, зато в памяти четко сохранился безвольный образ серой полевки. Она уставилась прямо в раззявленную клыкастую пасть, даже не пытаясь убежать. И сейчас он чувствовал себя той самой мышью. Низкий голос Агаты обволакивал его в полумраке буфетного зала, не позволяя собрать рассыпавшиеся по столу мысли. Он попытался вообразить поверх бледного лика другой, более милый его сердцу образ, но, к его изумлению, вместо девичьего лица возникли укоризненно прищуренные глаза Константина Павловича Маршала. Он тряхнул шевелюрой, отгоняя морок, и для верности украдкой ущипнул себя под столом за бедро. Помогло.

Отведя взгляд от гипнотизирующих черных глаз, он достал из кармана маленькую книжечку для записей (истратил вчера половину недельного жалованья), сжал в правой руке карандашик, откашлялся:

– Фамилия? Отчество?

Видя усилия молодого человека, Агата улыбнулась – заодно выяснилось, что она умеет вполне себе приятно, без инфернальности, улыбаться:

– Простите, Николай Антипович…

«Запомнила-таки», – мелькнуло у Отрепьева.

– Привычка ночной жительницы. – Девушка затушила папиросу. – Агата Константиновна Самусева. Ну, то есть в метрике-то записана я Агафьей, но на сцену Глафир да Агафий не пускают. Потому ночами я Агата Серебряная.

Острые голые плечи обмякли и округлились, и Отрепьев с удивлением отметил, что ничего неземного и пугающего в Агате не осталось – Агафья Константиновна с отчеством приобрела какую-то обычность, и, как ни странно, это прибавило ей обаяния больше, нежели образ роковой обольстительницы.

– Вы артистка?

Агата хмыкнула.

– Читаю стихи со сцены для пьяных и накокаиненных. То чужие, то свои…

Отрепьев кивнул, черкнул несколько строк карандашом.

– Вам знаком Николай Георгиевич Анцыферов?

– Николя? – Угольные брови удивленно приподнялись. – Вас интересует этот фигляр? Что он натворил?

– Мы подозреваем его в убийстве, – подражая театральным интонациям, произнес Отрепьев.

Агата поморщилась:

– Вам не идет этот тон, Николай Антипович. Сколько вам лет? Восемнадцать? Девятнадцать?

– Двадцать, – накинув полгода, буркнул Отрепьев.

Агата снова улыбнулась, и юноша почувствовал, как жар подкатил не только к щекам – покраснели даже шея и уши.

– Николя – безобидный маляр. Уж простите, но художником его считают только он сам да еще пара сумасшедших, решивших, что искусству нужна революция.

– Откуда же у него тогда деньги на кутежи?

– Я же сказала – есть несколько сумасшедших.

– А вчера ночью вы его здесь видели?

Агата наморщила лоб, потерла пальцем висок:

– Вчера? Не сегодня? Кажется, да. Можно посмотреть запись у администратора, у него свой столик, и обычно отмечают, когда закрывают счет. Николя часто в долг гуляет, потому за ним следят с особенной тщательностью. – Она снова нахмурила брови, что-то пытаясь вспомнить: – Погодите… Сегодня же здесь уже был полицейский, ночью… Красивый, с каштановой бородой… Я только теперь поняла, что он из полиции и как раз следил за Николя!

Тут пришла пора хмуриться Николаю Антиповичу:

– Так уж и красивый?..

Агата удивленно посмотрела на юношу, а потом громко расхохоталась.

– Так вы его знаете! И не очень любите? Ревнуете к кому-то?

Отрепьев резко поднялся, сунул писчие принадлежности в карман брюк и нахлобучил фуражку:

– Благодарю за содействие, госпожа Самусева. Вы очень помогли расследованию.

Продолжая улыбаться, Агата медленно наклонила голову. Отрепьев коротко кивнул в ответ и крутанулся на каблуках.

– Не ревнуйте к нему, милый юноша. Он все равно вас победит, – бросила уже в спину удаляющемуся Николаю девушка. Он замер на мгновение на пороге, но так и не обернулся.

Владимир Гаврилович пребывал в настроении раздраженном и даже злом. Он то доставал из кармана портсигар, зажимал зубами папиросу, но так и не доносил до нее спичку, то вскакивал из кресла, нервно вышагивал из угла в угол своего кабинета, то застывал у окна, подолгу глядя на черную воду Екатерининского канала. Казалось, что над этим жутким делом ворожит сам нечистый.

Сперва гатчинские растяпы упустили единственного стоящего свидетеля – розыск розыском, но пойди ж ты ее попробуй найди, чай, не Швейцария или крохотное Бельгийское королевство, а Россия, империя! А ведь из Карловой можно было бы вытянуть не только рост да одежду длиннорукого убийцы, а и более точные приметы, видела-то она его в упор! А уж со словесным портретом разослали бы всю рать полицейскую по ночлежкам да кабакам, до каждого дворника довели бы описание, нашли б голубя, нигде б он не укрылся!

Потом как будто кто-то выдернул из рук вторую ниточку, да какую перспективную – пьянчужку-художника Анцыферова. Ведь все одно к одному подобралось – и со второй жертвой его видели, и нож доктор Кушнир признал подходящим, чтоб нанести ранения, подобные тем, что наблюдались у обеих убитых! Но нет же, по возвращению из Рождественской Отрепьев уже был в участке и подтвердил алиби кутилы!