Александр Пензенский – Улыбки уличных Джоконд (страница 15)
И так за ухо и потащил хозяйкиного сынка к выходу. Из-за стойки окликнул было трактирщик:
– Господин хороший, а кто ж платить-то будет?
Но Отрепьев бросил через плечо:
– Адрес знаешь.
И вытащил свою жертву на улицу.
Здесь он, разумеется, ухо выпустил – и от прохожих было неловко, да и можно было перегнуть палку. Прохор хоть и сильно боялся грозного полицейского, но и смирная лошадь, бывает, брыкается, если только кнутом ее потчевать. Потому экзекуцию Николай Антипович прекратил, нахлобучил своему визави захваченный со стойки картуз, ободряюще хлопнул по плечу и вернулся к вежливому обращению:
– Идемте, господин Плющев. Мамаша волнуется.
И первым развернулся и зашагал в сторону дома, не оборачиваясь: точно знал, что Прохор уже не сбежит, поплетется покорно за ним. Проповедовать не хотелось, зная, что слова все равно упадут на неблагодатную почву, и он снова погрузился в рассуждения.
«Вот взять, к примеру, этого Прохора Плющева. Ведь нет никаких иных стремлений у человека, как только выпить да утробу набить. И на любую подлость готов, лишь бы раздобыть гривенник на водку. Даже у родной матери ворует и в трактир относит. Хотя чему тут удивляться: для него давно трактирщик и за отца, и за мать. Он ведь неминуемо рано или поздно на улице станет прохожих по ночам обирать и угодит на каторгу однажды за убийство. Вне всяких сомнений так и будет – кто-нибудь воспротивится, не захочет с кошельком расставаться, он его ножом и пырнет. И не со зла, а по дурости, от непонимания того, что творит».
Сзади громко икнул медленно трезвеющий Прохор, даже не подозревая, какую ему судьбу напророчил Отрепьев. Николай Антипович обернулся, осуждающе посмотрел на приближающуюся фигуру.
«А ведь он, вполне может, уже и ворует! Или чего еще хуже! А вдруг это вообще он?!»
Он схватил за отвороты пиджака подошедшего Плющева, установил ровно и обшарил карманы. Пусто.
«Ах, как ловко было бы, если б схватить этого маниака и притащить его к Владимиру Гавриловичу. Пожалуй, и Зинаида Ильинична на меня совсем иначе посмотрела бы. Но как его сыскать, этакого многоликого?»
Вспомнились слова доктора Кушнира: про семьянина, не подозревающего, какие зверства он творит под иной личиной. Ежели в это поверить, так ведь кого угодно можно заподозрить! А вдруг и он сам не всякой ночью спит, а рыщет с ножом по пустынным улицам, крадется за бедными девицами?!
«Да нет, чушь! – спорил мысленно с Павлом Евгеньевичем Отрепьев. – Как можно себя не помнить? Это ж надо целую жизнь вторую проживать: где-то квартировать, переменять одежду, прятать опять же орудие убийства, смывать с рук кровь несчастных. Разве можно этого не заметить? Да нет, невозможно. Или можно? Бывает, что люди не помнят того, что творили, будучи сильно пьяными. Но пьяный не может быть так дьявольски осторожен, чтоб уберечь от крови одежду, а потом вымыть нож и руки. – Он снова обернулся на Прохора. – Да нет, какой, к черту, пьяный. Чтоб себя не помнить и при этом четкость движений сохранить? Так точно не бывает. Он вон уже соображает, а все равно из стороны в сторону качает, будто на палубе в шторм. А если не пьяный? А что, если это какой-нибудь китаец, обкурившийся опиума, приносит такие жертвы своему китайскому богу?»
Опиумные притоны посещали не только китайцы, но фантазия Николая Антиповича уже рисовала языческую секту, вершащую страшные ритуалы во славу неизвестного ему божества, которое почему-то представлялось в виде чешуйчатого цветного дракона с перепончатыми крыльями и дымом из ноздрей.
«А зачем, собственно, самому душегубов задерживать? Для того обученные сотрудники есть. Надобно лишь выследить, все выяснить и сообщить начальству. Вот тебе и слава, и почет, и повышение по службе. И денег, думается, отсыплют. – Идея захватила его так сильно, что он даже зашевелил губами, проговаривая свои мысли. – Точно! Сейчас же доведу этого лоботряса до дома, сдам матери на руки – и обратно. Только не в мундире же? Нет, не сейчас. Дождусь ночи. И надо непременно с ней поговорить. Может статься, что больше и не свидимся».
Глава 10. Неожиданное признание
Николай Владимирович проснулся в прекрасном расположении духа. Сквозь желтые шторы с золотистыми искорками пробивался утренний свет, сама ткань покачивалась от залетавшего между отворенных створок ветерка, а с улицы неслись вкусные запахи из расположенной в первом этаже булочной и мирные городские звуки: тренькнул трамвай, всхрапнула лошадь, выплеснул кто-то воду на тротуар.
Молодой человек отбросил одеяло, встал с узкой кровати, подошел к окну и широким движением распахнул занавески. В солнечных лучах заплясали пылинки, Николай Владимирович чихнул, рассмеялся, вытер рукавом ночной сорочки проступившие слезы. Ничто не могло испортить сегодня его настроения. Сегодня все произойдет, все нынче разрешится.
Стянув через голову сорочку, он долго и шумно фыркал у рукомойника, после частой гребенкой придал прическе необходимую форму, несколько раз щелкнул ножницами, ровняя и без того аккуратную бородку, оделся, повязал галстук, пересчитал в потертом черном бумажнике банкноты, удовлетворенно кивнул. Заключительным аккордом нахлобучил перед зеркалом серую шляпу, придав ей тщательно выверенный щегольской наклон, и покинул свою скромную обитель.
Догнав медленно ползущий трамвай, юноша на ходу запрыгнул на подножку, сунул монету начавшему было возмущаться на такое нарушение правил кондуктору, поднялся на заднюю площадку и прижался лбом к прохладному стеклу. Ехать было довольно далеко, но это не тяготило Николая Владимировича. Перед глазами его стоял милый сердцу образ, он опять проговаривал про себя слова, уже тысячу раз в мыслях сказанные Зине. Все непременно сбудется. Надежду никогда не следует предавать. Она, конечно, все уже поняла – всякая женщина знает, когда ее любят. Она непременно примет его чувства, разделит его мысли и стремления, и он больше не будет одинок.
Словно укором на эти чаяния на миг возникло перед внутренним взором другое лицо, нахмурило тонкие брови: «Одинок?» Но он тряхнул головой, прогоняя видение. Все не то, все ложь, бред, морок ночной. Она примет. А не сумеет – да и черт с ней.
Он вышел на Инженерной, на сей раз дождавшись полной остановки вагона, купил у уличной торговки букетик фиалок, почти бегом вылетел на Невский, дернул ручку стеклянной двери.
Внутри никого не было, кроме буфетчика. Пока тот упаковывал пирожные, Николай Владимирович выбрал из стопки открытку, замер с пером над белым квадратиком картона, задумался на мгновение.
– Барышне? – понимающе кивнул буфетчик. – Надо бы из романса какого слезливого написать, они это дюже уважают.
Нейман вежливо кивнул, а после аккуратно вывел: «Надежду никогда не следует предавать».
Зина стояла перед стеклянной витриной «Квисисаны», не обращая внимания на недоуменно оглядывающихся на застывшую посреди тротуара девушку прохожих. Она сама не могла себе объяснить, почему не пересела на Садовой на нужный трамвай, а пошла вверх по Невскому пешком. И вот уже минут пять она вглядывалась в темень зеленоватого стекла, будто надеясь высмотреть сквозь собственное отражение Катин силуэт. Те же темные волосы, те же карие глаза. Но только Кати больше нет. Опять подкатил к горлу ледяной комок, по щекам полились слезы. Тренькнул дверной колокольчик, девушка вздрогнула от удивленного возгласа:
– Зинаида Ильинична!
В дверях ресторана стоял Николай Владимирович Нейман в своей обычной светло-серой паре. В одной руке он держал небольшой букетик фиалок, в другой – перевязанную бечевкой белую картонную коробку, судя по всему, с пирожными, и всем своим видом показывал, как сильно он сожалеет, что у него нет третьей руки, чтобы снять в приветствии шляпу.
– Здравствуйте, Николай Владимирович. – Зина поспешно вытерла слезы. – Что-то часто мы с вами в последнее время случайно встречаемся.
Молодой человек все-таки ухитрился перехватить рукой с букетом коробку, стянул с головы серую шляпу и поклонился, лихо тряхнув почти казачьим чубом:
– Так ведь сегодня и впрямь случайность – я-то рассчитывал вас на Мойке повстречать.
Зина улыбнулась:
– Значит, случайности были не случайны?
Обычно застенчивый юноша в этот раз не смутился, а протянул букет:
– Пирожные тоже вам, но их, видимо, мне все-таки придется донести до места самому.
Зина с грустной улыбкой приняла букет, оперлась на галантно предложенный локоть, и они направились вверх по проспекту.
– Простите мне мою дерзость, Зинаида Ильинична, но мне показалось, что вы плакали – там, у «Квисисаны»? Это опять из-за вашего жениха? Вы не помирились?
Зина укоризненно покачала головой:
– Мне кажется, Николай Владимирович, что у вас нет права задавать подобные вопросы. Но нет, дело не в Константине Павловиче.
– Простите, – кашлянул в кулак юноша, – надеюсь, все устроится наилучшим образом.
Из-за этой наивной попытки приободрить из Зининых глаз снова пролегли две мокрые дорожки.
– Увы, милый Николай Владимирович, есть вещи, которые уже не смогут никоим образом улучшиться.
Они поравнялись с Екатерининской базиликой[11], и Зина вдруг остановилась.
– Николай Владимирович, вы же немец? Как Катя?
– Немец? Какая Катя? – Нейман растерянно обернулся на собор. – Вы же не про святую?..