Александр Пензенский – Красный снег (страница 22)
К полудню же вернулся Марченко и вывалил на стол начальнику ворох веревочных обрезков, завязанный точь-в-точь как привезенный Маршалом узел.
А к трем часам дня появился и отправленный в морское ведомство агент Андронников с пакетом, запечатанным сургучом, с надписью: «Г-ну Филиппову В. Г. в руки под личную ответственность». Под сломанной печатью оказались четыре карточки с фотографиями и записка с просьбой сделать в случае необходимости фотокопии и вернуть оригиналы не позднее четверга. Внимательно прочитав каждый листок, Филиппов раздал дополнительные поручения:
– Роман Сергеевич, протелефонируйте профессору Привродскому в клинику, может, он сумеет сейчас к нам приехать. Предъявим ему наших арестантов. А вы, Константин Павлович, распорядитесь привести сюда господина Жоржика – попробуем начать с самого сложного разговора.
Жоржика завели в кабинет, сняли наручники и усадили на стул. Ночь, проведенная в камере, никак не отразилась ни на его внешности, ни на поведении – ни тебе теней под глазами от бессонной ночи, ни беспокойства во взгляде, лишь щеки посинели от проступившей щетины. Бандит молча сидел, потирал руки там, где минуту назад были стальные браслеты, и морщился.
– Не переигрывайте, господин Вдовиченко. – Филиппов подвинул к Жоржику коробку с папиросами и спички. – Вы в наручниках были пять минут, а жестикуляции и пантомимы – будто всю ночь в них провели.
Услышав фамилию, задержанный посерьезнел, вытащил папиросу, прищуриваясь, прикурил, разогнал ладонью дым.
Филиппов продолжил:
– Итак, голубчик, давайте я вам расскажу ваше будущее.
Жоржик хмыкнул.
– Я гадалкам не верю.
– А я гадать и не собираюсь. Все, что я вам скажу, может сбыться. И что-то сбудется наверняка. От вас зависит, что именно. Потому как у вас всего три пути. Как у богатыря. Пойдете, ну, скажем, налево – там вас ждет трибунал, матрос Вдовиченко. И вас, и ваших сослуживцев с «Потемкина»: матросов Дмитрия Матушкина и Рамиля Хабибуллина и боцмана Силантия Рябченко. За дезертирство точно, за участие в бунте возможно. Лет восемь каторги. Но от трибунала я вас избавлю.
Вдовиченко шутовски поклонился.
– Не торопитесь благодарить. Слушайте, что еще может случиться. Пойдете направо – а там гражданский суд за ограбления. Похищенные вещи уже идентифицировали, хозяева их тоже опознают. И вас опознают. Но есть еще и третья дорога, и я планирую вести вас именно по ней. Хотите узнать, что там?
Вдовиченко затушил о подошву папиросу, спрятал окурок в карман, но снова промолчал.
– А там, по прямому пути, светит вам каторга пожизненная.
– Это за ложки-вилки да за то, что побоялся за побег из матросов повиниться? Не многовато насчитали? – не сдержался-таки Жоржик.
– За ложки многовато. И за дезертирство тоже. А вот за убийство купца Симанова с семьей в самый раз.
Жоржик вскочил, но Маршал тут же усадил его обратно.
– Какого купца?! Чего вы мне еще вешаете?! За цацки свое отстрадаю, а за чужие дела, благодарю, воздержуся!
Филиппов поднял руку, и матрос сразу осекся.
– В селе Поповщина Порховского уезда в прошлый понедельник, ночью, убили всю семью торговца льном Осипа Симанова. Всю семью. И работника, – повторил Владимир Гаврилович, дважды нажав на слове «всю». – Симанова с сыном и батраком зарезали, а сноху с детьми зарубили топором. Шестерых детей. Топором. Старшему было семь. Младшей три.
Жоржик судорожно сглотнул, дернул подбородком. Филиппов продолжил размеренно-монотонно:
– Мужчин связали тем же узлом, что вы связывали своих дачных жертв. Константин Павлович, – Филиппов указал на стоящего у двери Маршала, – обнаружил на месте преступления окурки папирос. И еще одну улику. Помимо этого есть два свидетеля, которые видели вас на станции и в Поповщине. Завтра их привезут в Петербург, и я уверен, что они вас узнают. Поверьте, суду хватит доказательств. Скажете что-нибудь?
– А то! – взвился Жоржик. – Да такой узел кажный рыбак знает, тоже мне удумали! Вон, не поленитесь, езжайте до Ладоги да там покажите людям. Враз вам навяжут всякоских узлов! А свидетелей своих тащите, в харю им плюну, ежели на меня укажут! Не был я в вашей Поповщине, вот вам весь мой сказ!
– Ну что ж, – как бы подводя черту под диалогом, Владимир Гаврилович провел по столу ладонью, – признание сэкономило бы время нам и позволило бы рассчитывать на снисхождение вам. Не желаете – ваша судьба и ваш выбор. Но у вас есть время подумать до завтра. Наверное, есть.
– Почему наверное?
– Потому как сейчас я то же самое расскажу вашим товарищам. Вы как считаете, они будут такими же буками, что и вы? Не знаете? Ну так узнаем. Конвой!
Жоржик медленно встал, вытянул, подставляя под наручники, руки. Посмотрел на Филиппова, затем на Маршала, но так ничего и не сказал.
Когда за арестантом закрылась дверь, Владимир Гаврилович взял помощника за рукав, подвел к выходу и быстро заговорил:
– Голубчик, вы же слышали про улику, о которой я помянул в разговоре с этим субчиком? Я ведь рубашечный карман имел в виду, который вы из рук Алексея Боровнина достали. Меня тут какая идея пронзила: как считаете, ваш Треф способен унюхать его хозяина, ежели он среди наших задержанных имеется?
– Уверен, что унюхает, – заражаясь энтузиазмом начальника, с азартом ответил Маршал. – Вы бы знали, как он у меня в Ельце…
– Поторопитесь, голубчик, – перебил Филиппов, схватившись за телефон, – потом расскажете про его подвиги! А я уж пока без вас с остальными побеседую.
– Стойте! Есть ведь еще одна улика!
Филиппов опустил телефонную трубку на рычаги, вопросительно посмотрел на помощника. Тот достал из кармана свой блокнот, перелистнул несколько страничек и ткнул пальцем в картинку:
– Вот! Рисунок следов из Поповщины. Два вида отпечатков тех, которые в лесочке топтались. А у вас еще должна быть фотокарточка следа из Стрельны. Помните, Радкевич тогда фотографу указывал, где снимать? Это даже вернее, чем узлы, доказывает, что и ограбления, и убийство Симановых – дело рук одной шайки! Я за Трефом, а вы уж поручите ротмистру, пусть тот декабрьский снимок отыщет. И сличим с обувью задержанных и с моими зарисовками.
Пока Филиппов звонил дежурному и просил подогнать ко входу автомобиль, а потом инструктировал ротмистра Радкевича, Маршал заскочил в свой кабинет за пальто и шляпой и с поспешностью, обычно нервирующей подчиненных, спустился на улицу. Через минуту подъехал и мотор. Однако тут случилась небольшая заминка. Едва они двинулись с места, как тут же ткнулись носом – из-за угла прямо навстречу выкатила пролетка.
– Куда прешь, долгополый? – высунувшись в окно, заорал на извозчика шофэр. – Хочешь бляхи лишиться? А ну-ка, принимай назад.
– Да куда ж приму, чай, не твоя керосинка, а живая скотина! – Румяный малый на козлах не стушевался. – Сейчас господ ссажу и отъеду! Извиняйте, барин, придется тут сойтить.
Из коляски на тротуар проворно выскочил пожилой невысокий господин в пенсне, цилиндре и с седой донкихотовской бородкой, подал руку другому, более молодому, бритый профиль которого показался Константину Павловичу смутно знакомым. Молодой человек удивленно посмотрел на здание, покачнулся и, казалось, если б не рука «Дон Кихота», упал бы. Но что произошло с необычной парочкой дальше, разглядеть Маршалу не удалось: лошадь попятилась боком, освобождая проезд, и автомобиль нырнул в проулок. «Ладно, – решил Константин Павлович, – после в журнале посмотрю фамилию».
А между тем события, развернувшиеся на тротуаре у Казанской части, были в высшей степени любопытны, если не сказать – странны. Пациент – а это был именно он – вцепился в руку профессора Привродского и не моргая всматривался в табличку слева от двухстворчатых дверей, в сами двери, в зарешеченные окна первого этажа, в стоявшего чуть в стороне от входа городового, судорожно глотал морозный воздух, повторяя между вдохами полушепотом: «Господи… Господи…»
Петр Леонидович же наблюдал за своим визави не без тревоги, но в то же время вроде бы и с надеждой и каким-то волнительным ожиданием. Но молча, будто опасаясь спугнуть просыпающуюся память.
Минуты через три-четыре такой полупантомимы Пациент наконец выпустил локоть доктора, выпрямился, решительно сжал побледневшие губы и сказал:
– Идемте, доктор. Мне кажется, что меня здесь тоже ждут.
У стола дежурного Петр Леонидович записал в журнале: «Проф. Привродский П. Л.» – и передал перо Пациенту. Тот, не замешкавшись ни на мгновение, уверенно вывел: «Свиридов А. П.».
Три беседы, последовавшие в кабинете Филиппова следом за разговором с Жоржиком, были так же коротки: Матушкин еще больше молчал и обошелся без едкостей, Силантий Иванович только крестился и бормотал молитвы, время от времени пуская слезу, а Хабибуллин держался за раненую ногу и делал вид, что плохо понимает по-русски. Все трое безропотно восприняли приказ разуться, все трое с испугом наблюдали, как грозный полицейский изучает подошвы их обуви. Результат вышел половинчатым: один из отпечатков из Поповщины совпал с рисунком на сапогах татарина. Второй след – из леска возле симановской усадьбы и из-под окон сожженной избы – был точной копией того, что сыщики нашли под Рождество на крыльце дачи в Стрельне, но хозяина его среди задержанных не было – подметки Жоржика также были изучены ротмистром в камере.