Александр Пензенский – Красный снег (страница 16)
– Степанида Саввична! Подумайте над моими словами! Я до завтра здесь, в общинной избе!
Но девушка даже не замедлила шаг, поднялась по ступенькам и захлопнула дверь.
– Что же с тобой приключилось? – задумчиво протянул Маршал, разминая папиросу.
– Так известно что. – Волошин тоже вылез из саней. – Думаю, ссильничал кто-то из деревенских. Отчего еще-то такие перемены?
– И никто ничего не знает? Не видел, не слышал, не похвастал?
– Мужику тут хвастать не о чем. А ей и подавно. Кому жаловаться-то? Она одна. Илье исповедаться? Так, может, и исповедовалась – у него свой устав, никому, кроме Бога, не расскажет. Подруг тут у нее не было – больно отличная она от местных баб. Ученая, в церковь не ходила. А наш народ тех, кто умнее, не любит. А безбожников еще и боится.
– А сами они прям богомольцы!
– А вы не замечали? У нас народец лишний раз лба не перекрестит, но ежели кто открыто заявит, что в Бога не верует, так тех огнем жечь готовы.
– А соседи? Может, они что слышали или видели?
– А что соседи? Соседей у нее только бабка Боровнина. Николай в городе, Алешка у Симановых. Вот и все соседи. С бабкой я говорил, без толку.
Маршал обернулся на подворье Боровниных: через низкий забор видно было старый дом в два окна, серые закуты, крытые соломой, да заметенный полуразобранный сруб слева от дома. Видно, собирался кто-то строиться, да забросил это дело. По свежему снегу две цепочки следов – округлые, бесформенные от валенок, одни совсем маленькие, будто детские, а вторые исполинские. И все, только мать и сын. Никто к Боровниным поминать Алексея не пошел – пока или вовсе. Пожалуй, не ждут и Маршала сейчас там с его расспросами о соседских делах. Он отбросил окурок.
– Едемте, Карп Савельевич. Хочется уже в тепло.
В общинной избе было жарко натоплено – Волошин распорядился насчет печки как раз перед отпеванием, а после похорон заглянул еще и Илья, подкинул поленьев в топку и возле беленой стенки положил, озаботился, чтоб гостям не пришлось в темноте по морозу рыскать. На столе гудел самовар, на стенах уютно покачивались пока еще прозрачные вечерние тени, создаваемые двумя керосиновыми лампами и лампадкой, а на сдвинутых лавках раскинули перины, подушки – в общем, расстарались.
Сели за стол, разлили по кружкам чай, Константин Павлович добавил из фляжечки по капельке «шустовского» – даже Илья согласно мотнул бородой – и сразу как-то потеплело в сердце, и озябшие пальцы, приятно покалывая, моментально согрелись. Маршал и Волошин закурили. Помолчали.
Через подоконник единственного не завешенного по-северному маленького окошка перепрыгнуло падающее солнце, быстро пробежало по полу через всю горницу, залезло на стену – и погасло, полностью уступив керосиновому свету. Тени погустели, попрятали углы комнаты. Маршал поднялся, задернул занавески и на этом окне – мало ли кто там ходит в ночи, заглядывает в окна, невидимый из избы. Опять вспомнил о молчаливой Степаниде – каково ей одной, в домике у самого леса, не защищенном забором? Повернулся к Илье.
– Илья Петрович, припомните, точно в той повозке, что вы в день убийства встретили, все чужие были? Никто знакомым не показался?
Илья сделал глоток, сощурился от удовольствия, вытер усы.
– Да я дюже не рассматривал их. Любопытство – грех. Купчина чужой был, а на остальных я и не глядел. Да и смеркалось же. Так, стало быть.
И снова закрылся кружкой. Помолчали. И Маршал решился.
– Значит, не говорит никто, что с Лукиной случилось?
Илья шумно отхлебнул чая, погладил бороду.
– Так, стало быть.
– Понятно. А я вот сегодня слышал, как она, оставшись одна, разговаривала с могилами. Как вам такое?
Илья спокойно пожал плечами.
– Значит, разговаривает. Я не слыхал. С мертвыми, видать, легше. Пойду я, господа хорошие. Спасибо за угощенье, но больно дух от вашего табаку тяжелый.
Он перекрестился на огонек лампады, натянул скуфейку и вышел, запустив из сеней облачко холодного пара.
– Знал ведь, раб божий. Даже притворяться удивленным не стал. Вот что прикажете делать? Везти его в участок?
Волошин покачал головой.
– Знал. Но не скажет ничего. Этот и в участке не скажет. Сошлется на тайну исповеди. Ну, переночует у вас. А наутро к вам батюшка наш заявится в златотканом облачении и начнет вас от церкви отлучать за гонения на священнослужителя.
Константин Павлович невольно улыбнулся, представив, как в кабинете Филиппова золоторизный священник размахивает кадилом и хорошо поставленным баритоном жалуется на старославянском Владимиру Гавриловичу на его дерзкого помощника. Картина колоритная, но претворять ее в жизнь, пожалуй, и вправду не стоит. Тем более и сам Маршал был уверен, что ничего он от брата Ильи таким способом не добьется.
– Вот что за чудная философия, Карп Савельевич? Ведь может статься, что тут веревочка и к убийству тянется. А он молчит. Десять человек сегодня закопали. Десять! А убийцы сейчас пропивают где-нибудь награбленное да посмеиваются над нами, дураками честными и принципиальными. И ведь что ни случись – ответ один: на все воля божья. А человеческая воля где?
Волошин отодвинул кружку, посмотрел поверх очков на мечущегося по комнате Маршала и тихо спросил:
– А вы, Константин Павлович, ежели слово бы честное дали чужую тайну сохранить, неужто нарушили бы?
Маршал резко остановился, будто налетел на стену, удивленно уставился на следователя. А тот так же тихо резюмировал:
– Не нарушили бы. А Илья слово Богу давал.
Константин Павлович чертыхнулся, накинул на плечи пальто и вышел на улицу. На черное небо уже выкатился месяц, грелся в печном дыму. Замерзшие звезды завистливо поглядывали на теплые огоньки окошек. На дворе у Ильи зашуршала солома – и из будки выползла Белка. Потянулась, понюхала месяц, чихнула. Дотрусила до крыльца, поскребла дверь. Та скрипнула.
– Замерзла? Заходи, – тихо пригласил невидимый Илья. – Я как раз кашу доварил, вместе будем вечерять, так, стало быть.
И снова стало тихо. Маршал щелкнул крышкой часов – всего-то четверть восьмого. В Петербурге улицы сейчас полны народа, звенят трамваи, гудят клаксонами моторы, свистят дворники, витрины Эсдерса поливают прохожих многоламповым светом, ливрейные швейцары радушно распахивают стеклянные двери рестораций, театров, синематографов и мюзик-холлов. Гуляки оправляют перед зеркалами фалды фраков, примеряют в петлицы крашеные гвоздики, расчетливо проверяют бумажники, только лишь намереваясь покинуть дома. Жизнь едва вступает в свою активную фазу. А здесь еще полчаса, много час, и задвинут засовы на воротах, закроют ставни, погасят огни в окнах, спустят с цепей собак – и все уснет. И кто знает, как правильно – здесь на печи или там в шумных залах? Где больше тьмы – за черными деревенскими окнами или в столичном водовороте электрических огней?
Поплавок из гусиного пера чуть подрагивал белой головкой над зеленой водой пруда – видно, бились мальки, не в силах снять наживку с крючка. Солнце еще не взошло, но уже было довольно жарко. Константин Павлович снял соломенную шляпу, вытер платком вспотевший лоб, перебросил удочку. Если и нравилось ему что в тихой провинциальной жизни, так это вот такие полусонные мгновения тишины: когда петухи уже отголосили, небо на востоке подернулось розовым румянцем, на траве проступила седая испарина росы, замолкли в ожидании зари птицы – и только для того, чтобы грянуть стройным хором, приветствуя великое ежедневное чудо, лишь покажется над горизонтом красная дуга.
В этот раз небо покраснело с каким-то стеклянным звоном, будто кто бухнул об пол тяжелый графин. И тотчас заголосили, загомонили, взорвали тишину голоса: вставай, вставай! Затрясли за плечи, выдернули из дремоты.
– Вставайте, Константин Павлович! Беда!
Маршал сел, откинул одеяло. По стенам общинной избы плясали алые всполохи, и было очень жарко.
– Горим! – Волошин кинулся в сени, но тут же вернулся. – Подперли дверь! Подожгли, сволочи сивобородые!
Маршал бросился к окну, ойкнул, наступив на что-то острое. Куда там – в маленький проем пролез бы разве что подросток.
По полу растекалась воняющая керосином огненная лужа. Волошин подхватил стоящее у печки ведро с водой, замахнулся.
– Нет! – только и успел крикнуть Маршал.
Карп Савельевич жахнул водой прямо в центр огненного пятна, и пламя тут же растеклось почти на половину комнаты.
– Одеялами! Одеялами накрывайте! Нельзя водой! Вы что, физику в гимназии прогуливали?
Константин Павлович схватил одеяло, швырнул в центр полыхающей лужи, следом отправилась и перина, но куда там! Смешавшись с водой, ручейки горящего керосина расползлись к углам, затекли под стол, и сухое дерево занялось в секунду. В середине комнаты начала тлеть перина, едкий дым от лебяжьего пуха лез в глаза, раздирал легкие.
– В сени! Живо! – толкнул Волошина Маршал.
Сам сдернул с вешалки пальто, накрылся с головой и, задержав дыхание, бросился к столу, сбил крышку с самовара, не замечая боли, схватился за горячие ручки, дотащил медный шар до двери, плеснул на нее то, что оставалось внутри, и вывалился в сенной холод.
Волошин плечом бился во входную дверь, та мягко пружинила, но не открывалась.