Александр Пензенский – Красный снег (страница 15)
Заметенное снегом кладбище ощетинилось черными крестами у самого леса, в полутора верстах от забора крайней избы. Свежеструганые сосновые гробы везли от церкви на шести подводах через всю деревню: Осипа Матвеевича, Устина, Дарью и Алексея Боровнина разместили каждого на своих санях, а шесть маленьких детских гробиков поместились в оставшихся двух. Впереди скорбной процессии с непокрытой головой шел дьячок с иконой в руках и тихонечко что-то напевал. Позади, вытянувшись в коричнево-серый хвост с черными пятнами бабьих платков, медленно перебирали ногами люди. Бабы подвывали, мужики хмурились и сжимали в руках лохматые шапки. На полпути в чьем-то пустом дворе заскулила собака, подхватила соседская, и так и не смолкали до самого последнего дома, провожая воем оставляющую за собой еловый след людскую гусеницу.
Константин Павлович Маршал шагал чуть сбоку от основной массы скорбящих, пристально вглядываясь в нахмуренные или зареванные лица, пытаясь разглядеть что-то необычное, неправильное для ситуации. Всяк горевал по-своему: кто-то кусал губы и ломал брови, кто-то вытирал глаза мохнатым рукавом тулупа, кто-то ревел в голос, никого не стесняясь. В общем, ничего неуместного.
Николай Боровнин – его указал Маршалу следователь Волошин – вел седую мать, придерживая за плечи. Беззубый рот старухи с ввалившимися губами был раскрыт, она судорожно глотала морозный воздух, будто не могла надышаться, и, почти не мигая, смотрела на гроб сына. Сам Николай шел, уронив голову, и утирал картузом беспрерывно катящиеся слезы.
Василий Худалов, простоволосый, как все мужики, хмуро кивнул Маршалу.
Стеша Лукина шла самой последней; высокая, тонкая даже в зимнем тулупчике, она слез не вытирала, хотя лились они тоже безостановочно. Девушка лишь что-то шептала одними губами и сжимала побелевшими пальцами маленький образок. К мокрой, розовой от мороза щеке прилип выбившийся из-под платка золотистый завиток.
У кладбищенских ворот Илья обернулся.
– Все. Сымай, стало быть!
Мужики натянули шапки, подняли гробы, зашагали в ногу по петляющей между деревянных восьмиконечных крестов стежке. У разрытых накануне могил остановились, опустили ношу на заготовленные чурбаки. Из бабьей толпы выскользнула Анисья Худобина, рухнула на брата, заголосила в нависшее серое небо:
– Мила-а-а-ай касати-и-и-ик! Да на кого ж ты меня покину-у-у-ул! Да что ж за ироды закрыли твои ясныя глазоньки-и-и-и-и! Осиротили меня, бедна-а-а-а-аю!
Рядом, тоже стоя на коленях на снегу, тихонечко выла старуха Боровнина, перебирая узловатыми желтыми пальцами пуговки на рубахе мертвого сына, гладя черные, наверное, впервые расчесанные волосы. Николай отвернулся в сторону, прижав к лицу картуз, и мелко подергивал плечами.
Продолжая наблюдать за присутствующими, Константин Павлович отметил, что глядели на проявления горя селяне совершенно по-разному: на Анисьины вопли люди хмурились и кривили губы, на Боровнину же смотрели жалостливо, сочувственно.
Вдруг толпа расступилась, пропустила тонкую черную фигуру. Степанида прошла, не остановившись, мимо всех Симановых к гробу Алеши, молча положила ему в ноги образок, который всю дорогу несла в руках, и так же беззвучно удалилась, скрылась за спинами.
Старуха Боровнина проводила ее взглядом, поднялась, расстегнула трясущимися пальцами ворот рубахи, сжала нательный крестик и, подшамкивая, прохрипела:
– Проклинаю!!! На кресте! Хто сына маво упокоил, проклинаю! Чтоб нутро сгнило у убивцев! Чтоб весь род их на корню!..
– Мама!
Николай Боровнин рухнул перед матерью на колени, уткнулся лицом в меховой отворот тулупа, забился.
– Прости меня, мама! Из-за меня все… Я все… Не сберег Алешку… Хотел к себе забрать… В город думал… Оградить хотел… Не успел я… Все я… Мама!..
Мать гладила сына по вихрастому затылку, успокаивающе приговаривала:
– Коленька… Родной мой… Осиротели мы…
Потихоньку завыли бабы, заслезились глаза у мужиков. Прервал зарождавшиеся массовые стенания брат Илья – он шагнул к Боровниным, тронул за плечо Николая:
– Пора, Николаш. Так, стало быть, – и махнул рукой.
От толпы отделилась пара бородачей, подхватили под руки обоих Боровниных, отвели от гроба. Другие мужики в четыре молотка быстро заколотили крышки. Низкие тучи снова принялись поплевывать хлопчатым снегом, заметая сединой непокрытые головы. Поскрипели веревки, побухали по сосновым доскам комья мерзлой земли, поскрежетали лопаты – и на кладбище деревни Поповщина выросли десять желтых, еще смолящихся крестов. За ночь присыплет их начинающимся снежком, по весне польет сонным дождичком, обдует северным ветром, поджарит летним солнцем – и посереют они, сравняются в цвете с соседями. Зарубцуются в памяти лица тех, кого сегодня схоронили под ними, вытеснятся новыми встречами, вымоются вешней водой.
Жизнь…
Кладбище почти опустело. Сначала с тихим гомоном разошлась основная толпа – причем Анисья выскочила за ворота чуть не первой. У могил еще какое-то время оставались Николай с матерью, брат Илья и, чуть наособицу, Стеша. Но вот и Боровнины медленно поплелись к выходу, за ними, в последний раз перекрестившись, заковылял дьяк, и только Стеша черной птицей замерла среди крестов.
Константин Павлович наблюдал за темным силуэтом из-за ограды, почти слившись с толстым стволом скрипучей ветлы. Девушка молча стояла, глядя куда-то за горизонт. Не ответила на взгляд проходящего мимо Боровнина, не шелохнулась на какие-то слова дьячка – просто стояла, прямая, черная, сцепив в замок руки. Маршал не мог объяснить себе, зачем он подглядывает за местной блаженной, просто чувствовал какую-то связь, какую-то ниточку между ней и произошедшим. Однако Стеша продолжала стоять неподвижно, только ветер слегка поигрывал кончиками платка и подолом длинной юбки. Но когда Константин Павлович готов был уже сдать позиции ветру и морозу, черная фигура сдвинулась с места, подошла к могилам, присела у первой – и заговорила! Слов было не разобрать – и далековато, и ветер дул от Маршала, но «немая» совершенно точно говорила! Переходила от холмика к холмику, присаживалась у каждого ненадолго и о чем-то беседовала с крестами. Договорив с последним, она поднялась, поправила платок, отряхнула с коленей снег и пошла к выходу.
Дождавшись, пока Степанида скроется за воротами, Маршал, проваливаясь временами чуть не по колено, добрался до места похорон, пристально осмотрелся. Ничего. Никаких особых следов или отметин, выделяющих чью-либо могилу из остальных. Похоже, промах.
Выбравшись уже по твердой стежке с погоста, Константин Павлович отряхнул брюки, потопал ботинками, уселся в сани рядом с ждущим его следователем Волошиным.
– Давайте-ка вон ту барышню подвезем, Карп Савельевич. – Маршал указал на удаляющуюся черную фигуру Лукиной. – Она все-таки говорящая.
Волошин кивнул, тронул вожжи, и санки заскользили, медленно выбирая расстояние до Стеши.
– Степанида Саввична! Степанида Саввична, подождите, пожалуйста.
Стеша обернулась, остановилась. Маршал выпрыгнул из саней, поклонился.
– Вы помните меня? Я сыщик из Петербурга, Константин Павлович.
Девушка молча кивнула.
– Позвольте, мы довезем вас до дома.
Лукина так же молча подобрала подол черной юбки, села в сани. Маршал устроился спиной против хода. Тронулись. Стеша спокойно смотрела на Константина Павловича – ни интереса, ни вопроса не было в больших черных глазах. Только отрешенность и, наверное, усталость. Совершенно не деревенское лицо, обрамленное плотным платком, было словно вылеплено из белой глины – аккуратный чуть вздернутый носик, плотно сжатые губы (должно быть, вполне себе пухлые, если б не были так сильно стиснуты), черные, будто сурьмленные, брови, длиннющие ресницы и чуть заметный персиковый пушок на щеках. Пожалуй, ей не было и двадцати пяти. Что же такого случилось с тобой, что между этих бровей залегла глубокая складка?
– Скажите, а вы только с усопшими разговариваете? – наклонившись к девушке, тихо спросил Маршал. – Или и у меня есть надежда?
Стеша продолжала так же спокойно смотреть на Константина Павловича – ни капли удивления или испуга не промелькнуло во взгляде.
– Понятно. Не желаете. А я ведь не простой обыватель, я же вас могу и под замок посадить.
Маршалу показалось, что взгляд черных глаз слегка затуманился, погрустнел, вот только грусть эта была не от перспективы оказаться в застенке, а вроде как за него, за Константина Павловича. И ему сразу стало стыдно за свои угрозы.
– Простите. Просто мне кажется, что вы что-то знаете про эти убийства. Подумайте. Если вам известно хоть что-нибудь, то вы просто должны помочь мне найти извергов. Найти и наказать!
Девушка вытянула руку, указала куда-то за плечо Маршала. Он обернулся – в сером небе поверх деревенских крыш чернела луковка церкви, подпирая крестом низкие облака.
– Понятно. И вы туда же. Если б все только на божью кару надеялись, ад уже здесь, на земле, был бы. Не сильно воры да убийцы Бога боятся. Вы уж мне поверьте. А те, кому по первости и людской кары избежать удается, вовсе сатанеют. Ибо начинают верить в свою исключительность и неуязвимость.
Сани поравнялись с крайним домиком и остановились. Лукина сошла на стежку, поклонилась Маршалу и Волошину и зашагала к крыльцу.