Александр Павлюков – Операция «Американский братишка» (страница 4)

Чтобы закончить предварительное знакомство с хозяином кабинета в центре Москвы, а точнее, именно в «Центре», стоит посоветовать всем желающим заглянуть в Интернет – там легко найдется фотографическое изображение многолетнего помощника Вождя всех времен и народов по фамилии Поскребышев. Это и будет примерный портрет хозяина кабинета в «Центре». Стоит добавить, что порученными ему операциями он привык руководить лично, хотя и был уже совсем даже не первой молодости. Поэтому и парился, правда, без пиджака и галстука, в чудесный весенний день на службе, а не освежался пивком под соответствующую закуску…

– Я оставлю тебе, Коля, все бумаги, доверенность, кредитку на расходы по квартире и прочее на кухонном столе. Сигнализация закодирована на мой день рождения – надеюсь, не забудешь.

– Объясни, в чем дело, Сережа, – Николай Николаевич не на шутку встревожился. Несмотря на свое бравое прошлое и уверенное настоящее, он не привык принимать судьбоносных решений. Когда-то за него это делал отец, три десятка лет проработавший в Управлении делами союзного Совмина, потом бразды правления домом уверенно взяла в свои руки Ирина Митрофановна, дама тоже вовсе не из простых.

– Давай, Коля, съедим что-нибудь посущественнее, – оставив приятеля на время в неведении и продолжая держать инициативу в своих руках, предложил Сергей Петрович, – ты что будешь, мясо или рыбу? И призывно махнул Тамаре, не дожидаясь ответа.

– Наверное, мясо, – неуверенно промямлил Николай Николаевич, застигнутый врасплох необходимостью реагировать на неожиданную новость. «Одно дело, – подумал он, еще ощущая в кулаке многообещающую тяжесть ключей, – заглянуть в приятельскую квартиру на пару часов, чтобы, не торопясь, перепихнуться со случайной подругой, совсем другое – распоряжаться чужой жилплощадью». И, только увидев на расстоянии вытянутой руки внушительную, призывную, тоскующую по грамотной мужской ласке Тамарину грудь, пришел в себя, оживился и попросил слабопрожаренной вырезки.

– Ну вот и хорошо, – резюмировал Сергей Петрович, – уезжаю я, Коля. Наверное, надолго.

– Этого я и боялся, – выдохнул Николай Николаевич, – еще когда ты вышел в кэш, я подумал, что больно ты легко тогда согласился. Вот так раз – и продал все свои акции. Нет, деньги, конечно, достойные, тут и спорить нечего.

– Не угадал, друг ты мой ясный, – Сергея Петровича даже позабавила неуклюжая попытка старого приятеля, – так и быть, дело прошлое, напоминаю давний разговор и условие твоего отца – по первому требованию я выхожу из состава учредителей и продаю акции. Условие выполнено, Сережа. Действительно, не спорю, банк и дальше был готов держать меня хоть до смерти на зарплате, нехилой, между прочим. Претензий быть не может, я сам отказался.

– Я, кстати, на тебя обиделся, когда ты неожиданно ушел из банка и мне слова не сказал, – Николай Николаевич хотел продолжать, но тут подоспела Тамарочка с мясом. Не забыла и чистенький бокал.

– Напрасно, между друзьями обид быть не может, – кивнув официантке, Сергей Петрович плеснул товарищу вина, – пора переходить на красненькое.

– Ладно, рассказывай, – Николай Николаевич, демонстрируя, что никакой обиды на самом деле и нет, с легким звоном задел бокал сотрапезника и выжидающе замолчал, принимаясь за манящий, покрытый блестящей светло-коричневой с пузырьками масла корочкой пухлый кусок говядины.

– История длинная, так что наберись терпения.

– Подожди-ка, – Николай Николаевич шаг за шагом вникал в новую для себя ситуацию, – а ваш с отцом дом на Сходне?

– Продан, Николаша, продан, – ловко орудуя ножом и вилкой, Сергей Петрович словно не замечал волнения приятеля.

– Как? Там же библиотека, мебель старинная, это все где?

– В Чехии, Коля, в городе Теплице. Если забыл, это бывшая Судетская область, там раньше немцы жили, дома там старинные, прочные, с подвалами. Городишко маленький, но уютный. До немецкой границы рукой подать, на велосипеде можно доехать. Грибов, говорят, море. Эти европейские козлы в благородных грибах ведь ни хера не понимают, жрут какие-то мухоморы. Французы, те хоть лисички жареные едят, я сам в «Клозери де лила» заказывал, с бифштексом а-ля Хемингуэй. Так что не боись, Коля, с закуской проблем не будет. Обязательно приглашу вас с Ириной в гости. Когда осяду, мебель расставлю, книжки по полкам разложу.

– Что такое ты говоришь, Сережа, какое к едреной матери Теплице! Ты же никогда не хотел уезжать. Помнишь, что ты по поводу Николы говорил? Что произошло?

– Я тебе очень хочу все рассказать, а ты задаешь мне несущественные вопросы – дом, библиотека, мебель. Да и по поводу Николы я говорил, что останешься ты здесь один на старости лет и лучше тебе перебираться в Штаты, а не строить из себя патриота. Старики должны жить вместе с внуками, раз уж они есть, неважно, русские, американские, да хоть таитянские. А у тебя вон какие – беленькие, крепенькие, что твои боровики. Разве я не прав?

Мысль о грибах не просто так не давала покоя Сергею Петровичу. Он забыл посмотреть в меню, есть ли там грибной суп, но, впрочем, тут же поправил себя: последний раз классный грибной суп он ел не в этом заведении, а совсем недалеко отсюда, в итальянской траттории по дороге к метро «Профсоюзная». Вот и перепутал. И ругнулся молча, затеял серьезный, может быть, главный разговор в жизни, а в голову то жратва лезет, то бабы.

– Ничего себе несущественные вопросы, дом по нынешним временам пару лимонов стоит, – Николай Николаевич всегда отличался тем, что вычленял из услышанного что-нибудь одно, с его точки зрения, самое важное, – баксов!

– Да успокойся, больше он стоит. Риелтор из тебя, конечно, аховый. Займи пасть мясом и слушай, – Сергей Петрович улыбался, прекрасно зная своего приятеля и понимая, что на самом деле тот только сейчас уразумел, что остается один. Как ни крути, ближе Сергея Петровича человека у него не было. Сказать это вслух Николай Николаевич никогда бы не смог – не по-мужски это, неписаные кодексы далекой юности он чтил свято. Кодексы это или комплексы – дело десятое…

Человек в кабинете с дубовыми панелями – тот самый, похожий на знаменитого Поскребышева, бритый наголо, коренастый, будто вытесанный умелым вологодским топором из одного столетнего ствола, – беспокойно задвигался в кресле, словно хотел еще глубже вдавить в поролоновое сиденье свою квадратную задницу. Подаренное природой, развитое и отточенное за годы службы в «Центре» верхнее чутье подсказывало руководителю операции, что выверенный до сантиметра и просчитанный до грамма сюжет начинает меняться. Так некоторые млекопитающие, многие мелкие животные и птицы по еле уловимым, доступным только их прирожденным инстинктам признакам снимаются с мест за считанные часы перед землетрясением или извержением вулкана. Почва в старом, заросшем лопухами и колючкой овраге сдвинулась чуть-чуть, на пару миллиметров, или глубоко под землей надулся и лопнул, как детский воздушный шарик, пахнущий серой газовый пузырь. И поминай грызунов и воробьиных как звали, только их и видели. Человек же со всеми его хитроумными приборами, датчиками, зондами, беспилотниками и спутниками бессилен даже перед обычным оползнем или ураганом. Вот поэтому в «Центр» подбирали только тех, кто с чутьем, и, надо сказать, ошибались крайне редко.

Руководитель нажал кнопку вызова секретаря, двойные дубовые двери открылись мгновенно – можно подумать, что женщина средних лет, с бесцветным, без признаков косметики, словно стертым лицом и пучком пегих волос на затылке стояла за ними с занесенной для первого шага левой ногой. В отличие от мужчин женщинам в «Центре» запрещалось носить яркую одежду: только серые юбки, белые кофточки и темные жакетки. Правило, естественно, не распространялось на спецзадания за пределами «Центра». Фасон официальной дамской одежды, или, как теперь говорят, дресс-код, достался «Центру», видимо, от знаменитой Фурцевой. Действительно, если приглядеться внимательно, секретарша чем-то напоминала знаменитого и многолетнего министра культуры Советского Союза. Шавки печатной и электронной прессы, обсосавшие все косточки давно уже покойной Екатерины Алексеевны, как им и свойственно, прошли мимо главного. В страшном октябре 41-го молоденькая и весьма симпатичная Катя Фурцева по заданию Ставки несколько решающих дней провела в московском подполье с немецким аусвайсом в кармане засаленного ватника, «Вальтером» в солдатском сапоге и пачкой оккупационных марок за пазухой. Такое не забывается. В «Центре», надо сказать, подобные вещи отлично помнили. Знали, откуда что растет.

Диалог в кабинете с антикварными ныне дубовыми панелями можно было смело переносить на сцену какого-нибудь московского театра. Образованщина любит художественные поделки из жизни позднего СССР. Поскребышев и Фурцева – тени забытых предков, нарочно не придумаешь. Хотя в «Центре» и не такое видели. Нет-нет, не стоит думать, что там умеют оживлять мертвых. Скорее наоборот.

«Центр» – если кто интересуется, то пусть зарубит себе на носу – политикой не занимается. Он занимается только деньгами. Желательно большими, а еще лучше – очень большими деньгами. «Ну, а девушки, а девушки потом», – как поется в известной песне. И тишина. Серьезные деньги только ее, родимую, и любят, так способнее в уме циферки складывать.