Александр Павловский – Тоска (страница 3)

Понятия не имею в какой момент это произошло. Точнее, как это всё могло случиться одномоментно? Нельзя же сразу проснуться в пиздеце. Туда попадают обоснованно. Это, как на секунду зазеваться на шоссе и вот ты уже в кювете, нос разбит, голова трещит и на лобовом цветы с обочины. Тут результат твоих действий, а у меня провалы в памяти. Помню шоссе по обычным дням недели, а затем «бац» и просыпаюсь в квартире, когда реабилитация уже прошла. Момент создавшегося пиздеца где-то в подкорке, но, чтобы его вытащить на свет, нужно разобрать хлам, выписав его на бумагу. Но ручка пока только щелкает, а не пишет.

– Знаешь, я подумала, что мне нужно сменить работу, – вернувшись в комнату начала Катя.

– А чем тебя не устраивает старая? – поддерживаю разговор, не отрываясь от монитора. – Ты что выполнила все квесты?

– Да, блять, осталось только убить босса, и я вольна идти в новые земли покорять целые народы. Ты так меня представляешь? А ты хотя бы помнишь, чем я занимаюсь и почему устала от этого?

– Ты работаешь в нотариальной конторе. Кстати, время полдень, а ты не на работе, не опаздываешь?

– Сегодня воскресенье.

– И это повод не работать? Я вот, как видишь, дней не различаю и потому работаю в каждый. Даже не смотря на личное самочувствие и отсутствие видимых результатов, что прискорбно, но не критично.

– Да я и так работаю за двоих. Твоя работа ни рубля за этот год нам не принесла, но ты совершенно спокойно себя чувствуешь сидя дома и постоянно щелкая мне по нервам.

– Не всегда, только, когда ты дома.

– Всегда! Ты ведь даже не замечаешь, когда я прихожу. Раньше, хотя бы выходил ко мне, когда я появлялась в дверях, а сейчас я тебя вижу, только когда мы спать ложимся, но и тогда, ты отстраненный и холодный. Будто с куском льда ложишься спать и согреваться приходится самостоятельно, ручками. Так понятно?

– Ты этим прям в постели занимаешься? Когда я спать ложусь?

– Ты совсем идиот? Я говорю, что у тебя проблемы с головой.

– А мне кажется, что наоборот. Ты меня совсем не хочешь вот и занимаешься всем, только не мной.

– Это ты сейчас прибедняешься? Не выставляй меня виноватой во всем, что происходит в этих стенах. Ты сам довел до того, что белый лист тебе заменил девушку. Хоть я от тебя ничего не прошу, вхожу в твоё положение, но долю внимания заслуживаю.

– А ты его не получаешь? Что за предъявы?

– Когда? Вспомни хоть один день, чтобы ты меня просто поцеловал. Не помнишь? Я тоже такого не припоминаю. А может ты помнишь, что прикасался ко мне, да и вообще меня хотел? Ощущение, будто, если я сама не проявляю инициативу, но ты просто хер клал на это. Я въёбываю каждый день, как проклятая и вечером хочу услышать, что-то хорошее от тебя, а ты лишь молчишь, будто никого кроме себя не видишь. Что за херня с тобой происходит?

– Со мной всё в порядке, – тяну фразу на выдохе. – Я просто не хочу.

– Чего ты не хочешь? Жить ты не хочешь, говорить или что? Дай мне понять, что делать, пока я ещё хочу что-то понять.

– Ничего не нужно делать. Я скоро начну писать новый роман и всё будет, как раньше. А сейчас у меня творческий тупик. Небольшое помутнение.

– Не будет, как раньше…

– Что не будет?

– Ничего.

– Ты же уже начала говорить, так заканчивай. Или ты хочешь, чтобы я сидел и догадывался?

– Я устала бороться в одиночку. От тебя нет никакой поддержки, ты лишен этого и этого лишена я. – её глаза стали влажными. – Знаешь, мне не хочется возвращаться домой. Может, любви никакой больше и нет? Может, мы просто привыкли друг к другу и потому еще вместе, но стоит лишь закрыть глаза и представить, что тебя нет, так и жить становится проще.

– Ну, если тебе так проще. Так сделай, чтобы и с открытыми глазами стало проще. Тебе же одной всегда сложно в этой жизни, только свои проблемы привыкла замечать. Я прибедняюсь, а ты усложняешь. Получается, что на выходе: я – холодный, а ты – рукоблудишь. Отличная пара.

Леша вскочил из-за стола и бросил ручку в стену. Стук консервных банок за окном усилился и в их оркестре стало на один инструмент больше – удар молотка о шифер. Редко, но очень громко.

Катя уткнулась в подушку и зарыдала. – Тебе ведь всегда только одному плохо, а на боль других можно не обращать внимание.

И почти каждый день одно и тоже, я стараюсь найти хоть маломальское вдохновение, словно воробьев хватаю за хвосты, а Катя бесцеремонно вторгается за тонкую грань дозволенного, чтобы высказать мне какой я подонок. Да может и так, может всё, что она говорит – это и есть та правда, которую я игнорирую в течение этого года. А может и что-то другое, может, причина совершенно в другом, но в потоке взаимной ненависти мы никогда не сможем договориться. Я просто никогда не дослушиваю, что она действительно хочет, если она действительно еще что-то хочет. Не питаю ложных надежд, если сам не могут ничего гарантировать. Будто на кассе тебе не хватает одного рубля на оплату и улыбчивая продавщица предлагает занести на днях этот рубль. Вроде мелочь, а ты никогда не занесешь и специально еще будешь обходить магазин или приходить, но к сменщице, которая не знает, что произошло.

Усложнять – не моя прерогатива. Но и упрощать не моя способность. Оставляем, как есть.

Закуриваю сигарету. Проблесковый маячок с моего остекленного буйка посреди океана таких же буйков. Когда-то пытался завести привычку писать дневник в заметках телефона. Сейчас самое время возобновить эту практику и начать писать действительно важные вещи. То, что не останется на затухшем клочке бумаги, посреди таких же прокисших слов. Все предыдущие заметки – удалить. В них ничего важного. Напишу новые и начну так:

«Здравствуй дорогой дневник. Мне кажется, что так пишут сопливые девочки, коей я не являюсь, но в моей памяти с приветствия начинается любой диалог. А тут больше исповедь, чем монолог или диалог себя настоящего с собой из будущего, который станет оценивать мои поступки и шаги со стороны правильности и приведших последствий. Но, я ведь еще мне знаю, что совершил и к чему это привело, поэтому могу говорить и делать всё, что не станет осудительным именно сейчас. Другого времени у меня нет. И, возможно, правильным будет говорить не просто с дневником, а действительно с собой. Значит, здравствуй, Леша!

Раньше мне казалось, что Катя – единственная кто действительно понимает и не осуждает за всё, что я делаю. Порой мне казалось, что она чересчур сильно всё понимает и способна достраивать фразы, когда я еще сам не знаю, что именно хочу сказать. Это была любовь. А сейчас Катя – единственная, кто меня не понимает. Мы стали другими и потеряли общую связь. Я не желаю ей ничего плохого, но время от времени осознаю, что делаю именно то, чего совсем не желаю. Неосознанно. Ненамеренно. Так выходит и это, увы, уже не изменить. Как и не изменить того, что ей со мной тяжело.

Возможно, если бы я ушел и не вернулся, то она в будущем могла бы стать счастливее. С кем-то, кто сможет оценить её по достоинству. Как будто, «я самый херовый из тех, кто был рядом. Жизнь пахнет дождем, а я пахну ядом, и в небе ванильном под песни амура, ты крикнешь: козел, а я крикну: дура». Чувствую себя погано даже от одних таких мыслей, но в них сейчас больше правды. Выйти и не вернуться. Может, даже, если меня собьет машина с зазевавшейся в соц. сети телочкой, то Катя сможет оплакать забытые чувства и отпустить по ветру все свои обиды. Или выскажется над моей могилой, выругается на чем свет стоит, зачертыхается за всё. Но, если ей станет от этого проще, то так даже лучше.

Как-то кардинально я замахиваюсь. Просто уйти – тоже решение.

Хотя, с другой стороны, если человека собьет машина и он очнется на том свете, то, что с ним произойдет? Точнее, что происходит на том свете, когда появляется новый мертвый человек. А разве там появляется человек или его душа в обличии человека, каким она была в земной жизни? Ну, предположим, что появляется человек, у которого еще сохраняется свой внешний облик и душа, но он уже не может считаться живым, так как перешел на новый уровень восприятия происходящего и удовлетворения потребностей, коих у него сейчас не должно быть. Ведь насыщение происходит теперь не телесное, а больше духовное. Если раньше, ты кормишь тело, чтобы сохранить душу, то теперь ты подпитываешь чем-то душу, чтобы быть в теле.

Получается, что человек застревает в каком-то подобии посмертия – месте, где собираются такие, как и ты, чтобы проследовать дорогой до Рая или Ада. Это так утрированно и заезжено, хоть мне и кажется, что система в посмертии намного сложнее. Бюрократия – это что-то на уровне инстинктов, значит присуще душе, соответственно здесь тоже имеет силу. Возможно, больше, чем в земной жизни.

А ведь такой сюжет можно вложить в новую книгу. Поразмышлять о происходящем на том свете. Придумать аквариум и запустить туда малька, а потом просто следить за тем, что происходит, не нарушая естественное движение и документировать результат. Вуаля, я получаю посмертие, а читатель – идею для размышления. Чувствую гнев христианства.

На этом всё. Буду стараться держать тебя в курсе событий. Ну, то есть себя держать в курсе».

В квартире было тихо. Кухня хрустела сухарями на столе и шелестела пакетиками на холодильнике. Паркет съедал звуки шагов, а стены сужали артерии переходов между комнатами. Не давали ни одному потоку циркулирующей энергии расплескаться за пределы этих перегородок. Катя заперлась в ванне и было слышно, как заработал водопад водопроводной химии. Она собиралась устроить, заплыв баттерфляем в своей бобриной запруде. Это надолго. Можно сходить подышать воздухом.