Александр Павлов – Философия современности и межвременья. Издание 3-е, исправленное и дополненное (страница 13)

Я пытаюсь набросать контуры общей теории, объясняющей то, что кажется глупостью. А это – не всегда глупость, просто меняется структура площадок, социального пространства разных регионов. И меняется по-разному, в зависимости от уровня развития региона.

Мы в самом центре Евразии, более того, мы чуть ли не половина Евразии, а это по сей день центральный мировой материк, 90% политики происходит в Евразии, почти все войны, революции и перевороты – там же. Есть США – цивилизация на основах демократии, и есть мы – на основах самодержавия, США – цивилизация экономико-технологическая, а мы – политико-технологическая. Мы – альтернатива, и именно поэтому для США и Евросоюза неприемлемы, как они неприемлемы для нас сегодняшних. Разнообразие культур в условиях глобализации неизбежно, культуры самоорганизуются по-разному, но разнообразие самостоятельных цивилизаций невозможно потому, что это означает различие в объективных законах развития и функционирования, это всегда острая до вражды конкуренция, которая в условиях нового вооружения чревата самоуничтожением всего человечества. Кто-то должен уступить, а демократическое общество уже потому, что оно основано на множественности субъектов уступить просто не в состоянии. Уступить может только самодержавное, как когда-то добровольно уступил Советский Союз.

Чем меньше общество организовано, тем больше в нем действует статистика стихии, а они потому и стихии, что ни от кого не зависят. Мировое пространство, подчиненное международным отношениям, никогда особенно организовано не было. Невозможно проконтролировать одновременно: миграцию, туризм, обмен студентами, преподавательские стажировки, поездки бизнесменов, поездки на конференции, нелегальный товарооборот, контрабанду, наркоторговлю, активность криминала, международные браки, неоправданную самоуверенность разных лидеров, обоюдное воровство культурных ценностей, идеологическую и корыстную дезинформацию со стороны СМИ и т. д.

Эта независимость общественных законов от индивидуального сознания, как ни странно, хорошо известная уже со времен СССР, действует аналогично природным законам и создает ту самую предсказуемость, считаемую по тенденциям и трендам, которой так не хватает России. У нас опять гиперорганизованная страна, располагающая односторонней властной вертикалью узкой группы элит, а значит, крайней затрудненностью обратных связей, тотальным паноптизмом, и зависящая от воли одного коллективного и анонимного лидера, персонифицированного в образе Президента. Чтобы предсказать поведение России, необходимо предсказывать поведение разнородных и конкурирующих элит, возглавляющих ее.

Чего боятся на Западе? – Того, что у нас тенденции и тренды не работают, вместо них – опять «государственная воля», а это – воля лидера, рационально не просчитываемая. Мы, стало быть, непредсказуемы, а против непредсказуемости можно защищаться, только изолировав непредсказуемое пространство и относясь к нему, как к потенциальному противнику.

Тенденции складываются исторически, а самоорганизация происходит в современности, тенденции социальны, а самоорганизация именно личными волями и обусловлена. Но одно дело, когда страна демократична и там более-менее влияет воля каждого, а другое дело, когда на всю страну – одна единственная воля. Мы – вполне европейская цивилизация, но альтернативная США, так исторически сложилось. У нас – самодержавие, у них – демократия, а между Россией и США – третья цивилизация, гуманитарная Западная Европа. Типы же цивилизации очень медленно меняются, целенаправленно их изменить, это как изменить генотип живого существа.

В условиях глобализации меняется сам способ самоорганизации, исчезают не просто Великие Державы, имеющие интересы по всему миру, но исчезает само государство, как угасают государства в Евросоюзе и в США. На передний план выходит понятие Великой Культуры, не цивилизации, которая становится одна общечеловеческая, а Культуры, не имеющей интересов, но оказывающей влияние на весь мир.

Какая из нынешних национальных культур способна стать образцом для создания новых площадок для всего человечества, какая из нынешних стран обладает такой культурой?

4.

Общество организуется и стабилизирует свою жизнь, а она в ответ придает обществу динамизм и хаотичность. Так, что можно предполагать, именно общество определяет границы собственной жизни, благодаря которым, оно и выглядит супериндивидной, самостоятельной, целостной и внутренне связной системой. А общественная жизнь, напрямую переходя в жизнь человеческую, обусловливает духовность или бездуховность, нравственность или безнравственность, свободу или зависимость людей, а в конечном счете, ту мотивацию и тот практический характер, которые непрерывно давят на формальные границы социума и изменяют их.

В отношении к индивидам, общественная жизнь представляет собою взаимно согласованный и взаимосвязанный поток их частных практических действий – внешних проявлений внутренней мотивации. «Я хочу = Я действую», – а если не действую, значит, не так уж хочу, или чего-то другого хочется больше. Все потребности и интересы, убеждения и верования, знания и иллюзии сосредотачиваются в воле к тому, чтобы сделать нужный шаг для получения необходимого, чтобы оно стало органичной частью «моего жизненного мира». Из этого и складывается общественная жизнь, глубокая, как океанская бездна, или мелкая как прибрежная отмель, временами пересыхающая и распадающаяся на отдельные лужицы. А ее границы обозначают единое пространство, называемое «Океан».

Так же, как в Океане, в общественной жизни могут вырастать острова, возникать перешейки, изолированные моря, строиться прибрежные плотины. Можно представить и высыхающий океан, распавшийся на отдельные большие и мелкие, связанные и не связанные друг с другом озера. Река может менять русло, вокруг нее после весеннего наводнения могут появляться старицы. Но мелеющий океан есть только там, где вода, но не там, где его обозначенная на старых картах претензия. Сегодняшнее Аральское море, это не его бывшее дно, а те лужицы, какие от моря остались. И общество существует лишь там, где есть люди, относящие себя к нему, но не там, куда указывает его государственная воля.

5

Последние сто лет в нашей науке разрабатывались только теории общества, но не общественной жизни. В результате возникла иллюзия, что политические границы СССР совпадали с его государственными, культурными и социальными границами. Это понятно, наука должна быть формальной и теоретичной. Подражая давно доказавшей свою правомерность классической физике, социальная наука может строить теории. Но считается, что это невозможно, опираясь на гуманитарную философию, очень уж та художественна и связана с уникальностью каждого человека, запрещающей обобщать. Правда ли, невозможно?!

В конце концов, художественная литература обобщает, а ее образные типизации на практике построены тою же интуицией, что и научные понятия. И давно подмечена неразличимость границы, где роман переходит в философское сочинение крупного писателя, тем не менее, при всей незаметности границы, сочинение, явно отличающееся от развлекательного рассказа, и уж тем более от демагогической болтовни или идеологического плаката. Это происходит везде, где есть слово, всегда сохраняющее в себе потенциал превращения и в термин, и в симулякр. Слово позволяет поэзии выражать не только стихию языка, но и стихию мысли, быть и называнием вещей, но и молитвой. И не только слово, а любой знак, созданный культурою: музыка, танец, живопись и т. д.

Рискну предположить, что время и современность, общество и его жизнь – разные предметности, для которых нужны разные методологии, дающие разные теории, как-то соотносящиеся друг с другом. Я не сторонник того, чтобы считать монистический логоцентризм и теоретизм исторической ошибкой или пройденной на сегодня стадией в познании. Скорее всего, критикующая логоцентризм гуманитарная философия XX и XXI века просто нашла его дополнительные измерения. Однако думается, что даже в классическом виде и теоретизм, и логоцентризм правомерны и актуальны при исследовании общества, пространства и времени его бытия. А для общественной жизни сам их смысл должен кардинально меняться и индивидуализироваться.

Монистический логоцентризм становится плюралистическим, обнаруживающим проблему поиска новых теоретических способов описания и модельного представления. Просматривается аналогия между ними обоими с одной стороны и средневековыми апофатикой и катафатикой с другой, с теорией двух истин или с активно разрабатывающимися в западной философии XX века генерализующим и индивидуализирующим, номотетическим и идеографическим подходами. Ю. Хабермас довольно давно пояснил, что речь идет не менее чем о разработке новой методологической рациональности, хотя я и не думаю, что тотализующая позиция в исследованиях так уж устарела, как он на это указывает. Она просто другая, и у нее другие задачи и результаты. Более-менее точная, объемная характеристика изучаемой реальности может быть получена лишь одновременным анализом с разных сторон, подобно тому, как еще недавно стереофотография получалась только съемкой предмета с двух позиций на один кадр.