Александр Павлов – Философия современности и межвременья. Издание 3-е, исправленное и дополненное (страница 12)

Человек создает ценности, а ценности формируют человека в тех пределах, в каких он является личностью определенной культуры, они оставляют нетронутой только индивидуальность, и то не у всех, а у тех, кто по разным причинам с самого начала сомневался в этих ценностях. И чем дольше длится культурное поколение, тем меньше таких людей. Сопротивляемостью эпохе обладают люди, принадлежащие другой культуре, и те, кто свою личность сформировал сам из материала разных культур, они и становятся первичными субъектами общественной жизни. Они и вступают в борьбу за свои права с выродившимся обществом, персонифицированным, тем не менее, в своих персонажах.

Как субъекты, они действуют в современности, но их действие уходит в новую эпоху, где они уже не властны над результатами в силу собственной ойкуменальности14. Никто не знает, к чему приведут его усилия, большинство даже и не задумывается, как не задумывались наши предки в гражданскую войну, что вера в доброго царя приведет к новому, сталинскому самодержавию, как не задумывалось большинство, что самодержавие способно возрождаться, и его придется удерживать от реставрации после третьей революции 1991 года. А оно наиболее естественно сейчас, любое межвременье переживает период мягкой или жесткой, скрытой или явной диктатуры, когда требуется навести порядок. И любой порядок поначалу формален, пока он не воспитает свой тип личности и не станет для него ценностью.

3

В XX веке была разработана синергетика как философия нестабильности и теория самоорганизации хаоса в порядок. Она потеснила классический детерминизм и дала возможность изучать историю, в которой время доминирует над пространством и является продуктом непрерывного творчества, выбора и решения. Для общества же она оказалась теорией не только самоорганизации, но и эволюции самоуправления, предполагающего социально направленное творчество индивидов. И, пожалуй, она методологически наиболее пригодна для анализа межвременья.

Общественная жизнь, текущая на ограниченной площадке, неизбежно либо сваливается в самоуничтожительный конфликт, когда она прекращается вместе с ее проблемами, либо самоорганизуется, находя какие-то компромиссы между участниками. А так, как она все еще идет, то, следовательно, эти компромиссы находятся. На самом деле, самоорганизация общественной жизни для ее отдельных участников означает организацию без всякой приставки «само». Отдельные личности обладают достаточной субъективной силой, чтобы организовать ее фрагменты в более-менее устойчивые аттракторы. Они как фокусы в оптике притягивают к себе людей, становятся авторитетными и создают основы власти. С этого и начинается их управление, которое для общественной жизни в целом выглядит как самоуправление до тех пор, пока она не расколота и не превращена в борьбу взаимно непримиримых классов.

В этом важнейшая проблема управления в условиях межвременья, в том, чтобы влиять на умы, не вызывая отторжения, и не доводя дело до классовых конфликтов. Популярный метод «эффективного менеджмента» И. В. Сталина тут не годится, репрессии обостряют конфликт, до поры загоняя его в глубину, но лишь только созданная таким «менеджментом» система чуть-чуть демократизируется, как конфликт выходит на поверхность и разрушает ее. Это и продемонстрировал опыт М. С. Горбачева, Советский Союз попросту догнала заложенная еще в двадцатые годы классовая борьба: репрессии, насильственная коллективизация и т. д. Не годится и сегодняшний опыт гламурной лакировки противоречий, они есть, и обусловлены не только ошибками в управлении, но и сложностью такой системы, какой является Россия.

Чем больше единиц управления в системе (людей, групп, предприятий, территорий и т.д.), чем более разнообразны их культурные и природные условия, чем слабее транспортные коммуникации, тем сложнее управлять, сложнее договариваться, тем больше система идет вразнос. Тем больше разрастается бюрократия и складываются условия для единовластия. А оно уже провоцирует не то, что национализм, а прямо нацизм, разрывающий систему. Между демократией и самодержавием нет строго маркированной границы. Аналогичная проблема стоит и перед Евросоюзом. Достаточно проследить корреляцию между усложнением европейского пространства (появление новых членов, рост миграции, рост численности населения и т.д.) с одной стороны, эволюцией брюссельской бюрократии с другой, и с третьей стороны динамикой представительства националистических партий в Европарламенте, ростом привлекательности их лозунгов для населения, как все становится очевидно. Это конечно еще не нацизм, но уже зарождение сепаратизма, обусловленное пробудившимся патриотическим чувством. Нельзя централизованно из Киева управлять Донецком, как из Москвы нельзя управлять Кавказом, Уралом или Забайкальем. Нельзя из Брюсселя управлять Берлином, а из Вашингтона – Техасом. Они сами будут собой управлять.

США решили эту проблему путем федерализации, предоставив преимущественные права управления на места. Это правильно, но действует до поры. По мере усложнения каждого штата, им приходится все больше навязывать «Вашингтонскую бюрократию». Так и появляется в США и в ЕС «политкорректность», одно из проявлений бюрократии, переосмысляется классический либерализм и демократия, меняется их суть так, что они больше похожи на самодержавную вертикаль власти, чем на ту демократию, что была им присуща еще лет 40—50 назад. В теории управления важна мера соотношения внешнего из столицы распоряжения и самоуправления на местах. Переберешь с одним, и центр начинает навязывать свою волю, не считаясь с провинцией, переберешь с другим – и в провинции возрастает степень сепаратизма и анархии.

Тем более что это происходит сейчас, на фоне практически развертывающейся глобализации. Вероятно, мы сегодня наблюдаем спонтанное упрощение систем управления, выраженное в сепаратизме и изменении исторически сложившихся границ, противоречие между нарастающей сложностью и исторической традицией. С одной стороны, все привыкли к тому, что США это – США, Россия – Россия, а Германия – Германия. А на практике, США в большой степени – Китай, Мексика, Россия, Ирландия, Англия, а Россия – конгломерат Татарии, Кавказа, Европы и того же Китая, а Германия – Турция, Россия и косовские албанцы, Франция – это Алжир и Марокко, Британия – это арабы и индийцы. И все это каждодневно меняется.

Новые площадки возникают и изменяют свою конфигурацию в результате вынужденной глобальной интеграции культур. Мир, перечеркнутый старыми государственными границами, больше не соответствует новым условиям. И это объективный фактор, не составляющий ничьи интересы. Глобализация неизбежна, но она создает условия для нового передела. Для кого-то эти условия важны, кому-то они не интересны, но они складываются сами собой. Тот, для кого новые условия важны, ими пользуется. Кому выгодно таяние льдов в Арктике? – Вроде, никому, но им сразу заинтересовались нефтяники всех стран.

Очень легко объяснить многочисленные ошибки России, США или Евросоюза глупостью или продажностью их лидеров, но это, пожалуй, упрощенное объяснение. Кто умеет демократически управлять системой, состоящей из бывших врагов и формирующейся с нуля (Евросоюз)? А системой, в которой множество самостоятельных государств в силу нарастающей сложности и взаимного давления проникают друг в друга, создают единую финансовую, экономическую, технологическую цепочку, но при этом сохраняют все права самостоятельных государств (США)? А Россией, чье самодержавие сложилось под влиянием огромной доли северных территорий, Орды, крепостного права, гигантского, слабо освоенного (только пятнами) и совсем не управляемого пространства, невероятного культурного, религиозного и географического разнообразия, необходимостью защищать гигантскую государственную границу, содержать непомерно огромную армию и нерентабельные регионы, взимать для этого колоссальные налоги, соответственно, принуждать, давить, брать всё под полицейский контроль? А огромный полицейский аппарат и еще большее налоговое бремя означает нерентабельность бизнеса, госэкономику и планирование, и опять-таки единовластие, а это значит, откровенная либо скрытая форма крепостничества, корпоративность, коллективное сознание.

Самодержавие некий вариант гламурных империй, помимо нас только Испания да Франция от Людовика XIV до Наполеона III могла чем-то подобным похвастаться. Самодержавие, это не тогда, когда царь или король издает общеобязательные законы, а когда он может проконтролировать их исполнение, сам же, при этом, им не подчиняясь, это надсоциальный институт.

Хорошо американцам, у них со всех сторон океан, они до сих пор не заморачиваются охраной госграниц! У них, с точки зрения России, похоже, и пограничников нет. Высадился на побережье в плавках, и пошел. В США полно кубинского рома и гаванских сигар, несмотря ни на какие блокады. Что там охранять, границу с Канадой и Мексикой? Российские пограничники и таможенники только горько ухмыльнутся, особенно сегодня, в условиях фактически открытых, а где-то и не демаркированных границ.

Контуры мирового пространства меняются всегда. Они сначала накапливаются в пределах государственных границ, потом переходят в цивилизации, а потом взрывают и их тем, что цивилизации просто проникают друг в друга. Правда, они до поры меняются не так быстро и заметно. 1949 г. – распад колониальных империй, 1991 – распад СССР, между ними 40 лет кажущейся устойчивости, во время которой тем не менее происходили и открытые изменения в Африке, и скрытое накопление исламских ценностей в Европе, китайских в США, и западных в СССР. Сейчас просто все вылезло на поверхность. Достаточно сравнить политическую карту мира 1955 г. издания с картами 1968 и с современными.