Александр Омельянюк – Новый век начался с понедельника (страница 9)

Старший из братьев, Юрий, привёз с их общей родины и возложил на могилу сестры горсть отеческой земли и густую веточку терновника со спелыми плодами. На месте помянули Алевтину Сергеевну, выпив залпом по чарке водки и сфотографировавшись на память.

Братья положительно оценили выбранное для могилы место: теперь постоянное и законное для их семьи, – заметил старший из них, – и символично, что кладбище находится не только вблизи Москвы, но и вблизи Реутова, где долго жила Алевтина.

На её поминках, проходивших на, находящейся вблизи упомянутой церкви, квартире дочери и ею же руководимых, ведущее место заняли религиозные ритуалы. Настасья Петровна наконец-то, что называется, дорвалась. Платону казалось, что здесь разыгрывается хорошо и заранее с режиссированный религиозный спектакль. Но делать было нечего. Как говориться, в чужой монастырь со своим уставом не суются. Платон, как мог, на сколько позволяло его мировоззрение, почитая традиции, но в разумных пределах участвовал в церемониях. Если поведение его сестры и, находящихся под её религиозным влиянием, племянников не вызывало у него какого-либо удивления, то активное участие в этом его некогда идейных и партийных дядюшек поначалу несколько шокировало.

Он видел, как с каким-то наслаждением, даже упиваясь, сестра вела поминальную церемонию. Но присутствующие были не против, и полностью подчинялись её требованиям.

Ну, бог с ней, с истово верующей сестрой. Ведь их мама ведь тоже в последние годы своей жизни стала веровать, хотя не так фанатично, как её дочь.

Постепенно церемония перешла в простое общение между давно не видевшимися родственниками.

Засидевшись допоздна, дяди остались ночевать у племянницы. Почти до самого утра братья оживлённо беседовали, ибо им, давно не видевшимся, было, что поведать друг другу.

Наутро Платон, но уже без своих домочадцев, вновь приехал к сестре, где после совместного долгого завтрака, поехал провожать своих трёх дядей. Надо же! Их осталось трое! Опять Бог любит лишь троицу! – невольно, но как-то смутно, пронеслось в его сознании.

На прощание все вместе, трое дядей и два самых старших племянника, Платон и Сергей, сфотографировались на память.

Удастся ли ещё когда-нибудь свидеться? Наверно, да! И опять по печальному поводу? – посетила Платона навязчивая мысль.

В последующие дни он многое передумал о событиях, предшествовавших и сопутствовавших смерти своей любимой матушки, и сочинил целую поэму, посвящённую ей:

Друзья! Я знаю…, иногда случается… Не дай бог потерять Вам свою мать! Поскольку мы от них всегда рождаемся, Природы нам почти не перегнать. А, если перегоним, – то трагедия! Для матерей, отцов, и всех родных. Считай по крупному, – то трагикомедия: «Зачем Вы перегнали пожилых?!». Меня, тут летом, как-то упрекнули: «О матери не пишешь ты совсем!» И возмущенье тем в душе раздули: «Но ведь она жива! Ну, Вы совсем…!». Меж тем вся череда событий Настроила меня на грустный лад. Цепочку странных, маленьких открытий В сознании я мысленно кручу назад. Когда людьми неведомая сила Незримое нарушила табу… И мать моя ведь, Алевтина, Почила… в голубом гробу… Любимой матушке моей, «Сергевне», просто Алевтине, Я напишу стихи скорей, Пока слова не засосало в «тине». Я с матерью всегда был откровенным. О чём бы ни беседовали мы. А собеседником она была отменным, И подмечала все мои черты. Ни с кем другим нет у меня ведь понимания. Всё потому, что я совсем другой. Родители не оставляли без внимания: Я сын отца и матери родной. Я чувствовал всегда её поддержку, Так, как в семье желанным был рождён. И, если замечал за ней издержку, Её любовью был я поглощён. Я помню, как мы с мамой уезжали Из дома – дачи, где уж слишком сорок лет Бок обок вместе мы дела свершали, Чрез множество, пройдя проблем и бед. Она оставила свой посох у крыльца, Сойдя с его последнего венца. И из машины дом перекрестила, И, как бы, в памяти своей весь сохранила: В надежде вновь сюда вернуться, Природе дачной мило улыбнуться, В тепло вновь лета сразу окунуться, И от мирских забот совсем очнуться. Я строил планы уж на будущий сезон. Она сказала, что дожить бы надо. В словах её, конечно, был резон. Теперь она уж не увидит сада, Который так лелеяла она, Но больше прокопавшись в огороде,