Александр Ольшанский – ВЕРОЙ И ПРАВДОЙ (страница 15)

Дениса учили также искусству перевоплощения. Для этого его водили по петербургским рынкам, кабакам, притонам, заставляя менять обличья. Он был то матросом, то мелким торговцем, то подмастерьем, то пьяным гулякой. Учился менять походку, говор, манеру держаться. Особенно трудно давалось ему изображать простолюдина – сказывалась офицерская выправка. Но через полгода он уже мог настолько сливаться с толпой, что даже Ромодановский, встретив его в портовом кабаке, не сразу узнал.

Кроме того, его обучали искусству составления психологического портрета. Он должен был, наблюдая за человеком, определить его слабые места: жадность, тщеславие, страх, любовь к женщинам или к вину. Это знание потом использовалось при вербовке или при допросе.

– Ты идёшь к человеку, который может стать твоим агентом, – учил его опытный вербовщик и знатный вельможа Пётр Андреевич Толстой, тот самый, что недавно вернул из-за границы царевича Алексея. И тот, кто вскоре возглавит Тайную канцелярию. – Ты не должен сразу говорить о деле. Ты должен войти в доверие. Найти общие темы. Помочь ему с какой-нибудь мелочью. Дать понять, что ты на его стороне. И только потом, когда он уже будет считать тебя другом, – осторожно предложить: а не хочешь ли ты заработать? Или отомстить обидчику? Или спасти свою шкуру? Люди делают удивительные вещи, когда им кажется, что это в их интересах.

Денис благоговейно слушал, запоминал, пробовал сам на учебных целях – на мелких преступниках, которых специально для этого подбирали в тюрьмах. У него не всегда получалось, но постепенно он почти наловчился.

В перерывах между этими практическими занятиями он не забывал и о морском деле. Раз в неделю его отправляли в Адмиралтейство, где он под руководством опытных штурманов и кораблестроителей изучал новые типы судов, особенности навигации в северных водах, способы определения местоположения по звёздам и компасу. Ему втолковывали, что в Архангельске он должен будет не только шпионить, но и выполнять свои прямые обязанности – служить на флейте, ходить в море, ставить бакены. Это было прикрытием, а прикрытие должно быть безупречным.

– Ты – моряк, – говорил ему старый капитан-командор Сиверс, балтийский немец на русской службе. – Ты должен выглядеть моряком, думать как моряк, жить как моряк. Любое отклонение, любая странность в поведении – и тебя вычислят. Так что учись, мичман, учись. Море ошибок не прощает.

Глава 11

Денис часто вспоминал те месяцы обучения в Петербурге, в редкие моменты отдыха он поражался однообразию погоды. Она казалась ему слякотной и тоскливой. Липкая серая мгла, поднявшаяся с болот и каналов, висела над городом, не давая просохнуть ни бревенчатым мосткам, ни человеческим душам. Да, Денис провёл её в стенах, которые уже успели стать ему отвратительно знакомыми, – в одном из казематов Тайной канцелярии, размещавшейся тогда в глухих каморах Петропавловской крепости. Пока он был подследственным и «прикомандированным к розыску» – полуарестантом, учеником и помощником, чью судьбу решит исход всего дела, порученного ему.

Спустя четыре месяца его новым временным начальником стал гвардии капитан-поручик Григорий Селунский – человек лет тридцати пяти, с лицом, на котором привычка к бесстрастности боролась с признаками хронического недосыпа и нервного перенапряжения. Он принадлежал к особой касте – офицеров «майорских» следственных канцелярий, новой, созданной самим государем структуры. В его кабинете, расположенном в одноэтажном каменном здании близ Адмиралтейства, пахло сухим пергаментом, дешёвой свечной сажей и крепким табаком. На столе, заваленном свитками и рапортами, лежала чернильница в виде медвежонка и тяжёлая печать с двуглавым орлом – инструменты новой, бумажной войны, которую Пётр объявил казнокрадам и изменникам.

– Садись, Калмыков, – сказал Селунский в первый день, не глядя на него, изучая какую-то ведомость. – . Государь соизволил приказать, дабы ты не гнил в яме, а приносил пользу. Ты теперь при мне. Будешь переписывать показания, сводить суммы, искать нестыковки в счетных книгах. Твоя голова, говорят, к цифрам способна. Докажи.

– Капитан, я… – начал было Денис.

– Я ничего не спрашивал, – холодно прервал его Селунский, подняв, наконец, глаза. В них не было ни злобы, ни любопытства – лишь усталая сосредоточенность часового на посту. – Здесь не флот, где нужно «есть!» кричать. Здесь тишина. И точность. Одна описка, одна неверная цифра – и приговор могут вынести не тому, кому надо. И нам с тобой – за нерадение. Понял?

С этого начались их странные, вынужденные рабочие будни. Иногда единственный путь к свету лежит через самое густое подполье. Денис, сидя на табурете в углу, скрипел пером, переводя на чистовик каракули подьячих, заполнял бесконечные таблицы о движении товаров через порт за последние пять лет. Селунский молча работал, изредка бросая короткие, точные указания. Иногда его вызывали – и он уходил, возвращаясь ещё более замкнутым и бледным. Через неделю Денис, отважившись на вопрос о том, какое именно дело они ведут, получил в ответ не гнев, а короткую лекцию.

– Дело? Их у меня три, – сказал Селунский, откладывая перо и смотря в запотевшее окно. – Два по злоупотреблениям в Коммерц-коллегии и одно – по хищениям при поставках для строящегося флота. Мелкие сошки, но с длинными щупальцами. Видишь сей шкап? – Он кивнул на высокий дубовый ларец. – Там лежат материалы следствия князя Волконского.

Денис насторожился. Князь Михаил Волконский – первый из «майоров», кому Петр в 1713 году личным указом поручил создать следственную канцелярию. О нём ходили легенды.

– Он расследовал дела против обер-комиссара Соловьёва и комиссара Акишева, – продолжил Селунский, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, похожего на профессиональное уважение. – Работал по-армейски: жёстко, быстро. Допросил сотни людей, провёл десятки очных ставок. Вскрыл целую систему, когда казённый хлеб отпускали за море самовольно, а на заставах смотрели сквозь пальцы на контрабанду. Он имел право пытать, если дойдет до того, и не опасаться никого, как честному человеку надлежит. Так в указе государя и было написано.

– И что же с ним? – спросил Денис, догадываясь, что история вряд ли закончилась триумфом.

– А что? – Селунский усмехнулся сухо. – Сначала его поставили всем в пример. Потом он сошёлся со светлейшим князем Меншиковым. И за солидную мзду согласился «потерять» бумаги, компрометирующие одну из фавориток Александра Даниловича. Попался. Его самого арестовали, судили за служебный подлог. Государь, говорят, был в ярости – он таких людей на руках носил… Волконского повесили. Первый следователь России! Вот и вся наука.

Эта история произвела на Дениса большее впечатление, чем любая пытка. Она показывала не просто коррупцию, а её пронизывающую, разъедающую суть. Система, созданная для борьбы со злом, сама становилась его частью. Человек, наделённый безграничным доверием царя и почти полной властью, сломался под тяжестью этой власти и соблазном золота.

– Так зачем же тогда всё это? – не удержался Денис.

– Затем, – резко обернулся Селунский, – что иначе никак. Сенат, коллегии, губернаторы – все они в паутине родства, свойственности и взаимных услуг. Послать сенатора судить губернатора – всё равно, что лису курятник стеречь. А мы… – он ткнул пальцем в грудь, где под кафтаном должен был быть гвардейский мундир, – мы – солдаты. Нас государь лично назначает. Мы подчиняемся только ему. Имеем право входить с докладом в любое время. Ни Сенат, никто другой не может нам приказывать, только содействовать – «под опасением жесткого ответу». Мы вне этой паутины… Или должны быть вне.

Денис молчал, осознавая услышанное. Он начинал понимать логику Петра: создать параллельную, лично ему подчинённую структуру из людей, чья карьера и жизнь зависели только от него. Людей, которые могли бы, не оглядываясь на чины и родословные, докапываться до сути. Но история Волконского была страшным предупреждением: даже лучшие из таких люди не были застрахованы.

Постепенно, из обрывочных фраз Селунского, из просматриваемых бумаг, Денис узнавал и о других фигурах этого нового мира. О гвардии капитане Егоре Пашкове, бывшем денщике Петра, а теперь – одним из ключевых следователей в канцелярии майора Дмитриева-Мамонова. Он участвовал в громком деле сибирского губернатора князя Матвея Гагарина, обвинённого в колоссальных хищениях. Денис видел копии финансовых ведомостей, где астрономические суммы казённых денег растворялись в карманах поставщиков и чиновников. Пашков и его коллеги собирали доказательства, работая рука об руку с фискалами – тайными доносчиками, чья сеть была организована ещё в 1711 году. Сам Петр приравнивал мздоимство к государственной измене, и Денис верил в эту искреннюю ярость царя-работника, ненавидевшего воровство.

Однажды, разбирая старые архивы, Денис наткнулся на дело поскромнее – о злоупотреблениях некоего комиссара Власова и дьяка Скурихина, обвиняемых в хищении 140 тысяч рублей. Дело много лет кочевало из одной канцелярии в другую – от Долгорукова к Кошелеву, потом к Матюшкину. Изучая его, Денис с удивлением обнаружил знакомые фамилии архангельских купцов и нестыковки в отчётах, которые удивительным образом перекликались с его собственными старыми подозрениями о «серых» схемах в порту. Он осторожно показал свою находку Селунскому.