Александр Ольшанский – ВЕРОЙ И ПРАВДОЙ (страница 14)

– Ладно, забудь. Вот твое задание, мичман Калмыков. Когда велю, выедешь обратно в Архангельск. Вернешься на свою службу. Будешь ходить на боте, делать все, как делал. Но твоя настоящая служба, служба передо мной и Россией. Ты выяснишь всё, что только возможно, об этом Фламанде. По моим сведениям он прибудет в Архангельск с торговым судном. Будь внимателен. Разузнай всё аккуратно. С кем он знается из наших чинов? Чего ищет в моих северных владениях? Какой груз сопровождает? И главное, – Пётр сделал ударение на последних словах, – кто ему помогает здесь, на русской земле? Браслет тебе подбросили не просто так. Похоже, он знал, что ты передашь его именно ко двору, Меншикову. Кто-то здесь, в Петербурге или там, у вас в порту, ведёт свою партию. Найди эту нить!

Денис слушал, и знакомый, леденящий холод снова начал сковывать его изнутри. Но на сей раз это был не страх физической боли. Это был страх иного рода – тяжелой, невыносимой ответственности, страшной тайны, в которую он теперь был посвящен и которую должен был раскрыть.

– Государь… я… я всего лишь мичман, штурман, – попытался он возразить, чувствуя всю нелепость своих слов. – Я не сыщик, не агент. Я не умею этого делать.

– Ты – умный и живучий калмык, который сумел не сломаться даже в застенке, – жестко, без колебаний прервал его Пётр. – Ты знаешь языки: английский, голландский, латынь. Ты знаешь морское дело, а значит, знаешь и порт, и всех, кто в нем крутится. И у тебя, – царь ткнул себя указательным пальцем в висок, – здесь не пусто. А сейчас появилось кое-что поважнее любых чинов и связей при дворе. – Он снова ткнул пальцем, теперь ему в грудь. – Мое доверие. И моя воля. Ты будешь моими глазами и ушами там, куда не дотянутся руки моих генерал-полицмейстеров и фискалов. Ты будешь моей тайной. Молчаливой, невидимой и верной. А сейчас пройдешь обучение при Тайной канцелярии. Будешь слушать и запоминать всё, что тебе скажут. Столько, сколько надо.

– Так точно, государь!

– В Архангельске будешь смотреть зело внимательно и применять всё то, чему сейчас обучат. Ясно?

Денис поднял голову и встретился с его взглядом. В глазах Петра не было ни просьбы, ни прощения. Была только железная, не знающая сомнений решимость человека, привыкшего, чтобы его приказы исполнялись. И впервые за всё это страшное время, сквозь боль и страх, Денис почувствовал в глубине души нечто иное – острый, почти дерзкий вызов. Ему дали шанс. Не просто выжить, а действовать. Не быть жертвой, а стать орудием. Пусть пешкой, но пешкой, которой доверили ход.

– Ясно, государь.

– Хорошо. Завтра приступаешь к обучению. Ни слова. Ни о браслете, ни о наших разговорах. Отчитываться будешь только лично мне, через доверенных людей. Их узнаешь позже. Задание понятно?

– Совершенно понятно, ваше величество.

– Тогда ступай. Служи, калмык, увидим, чего стоишь! И запомни раз и навсегда, Калмыков, – голос Петра внезапно стал тихим, вкрадчивым и невероятно опасным, – если подведёшь меня во второй раз, если окажешься снова слепым или глупым, то дыба в застенке покажется тебе детской колыбелью. Если предашь, хотя бы мыслью… твоя смерть будет долгой, и я найду для неё самые изощренные средства. Но если справишься… если послужишь верой и правдой, то Россия не забудет. И я не забуду. Ступай!

Денис, превозмогая боль, поднялся со стула, сделал низкий, по-военному четкий поклон и, не поднимая глаз, вышел из кабинета. Он снова шёл по коридорам, но теперь его шаги, хоть и отдававшиеся болью в каждом суставе, были твёрже. В душе бушевал странный, незнакомый вихрь. Ледяной страх от слов, сказанных царем, смешивался с горькой решимостью. Унижение и отчаяние от перенесенных им лютых мучений уступали место проблеску новой, страшной, но своей цели. Он был пешкой, которую только что передвинули с его поля на новое, тёмное и неизведанное. Игра, в которой ставкой была его жизнь, а может, и нечто большее, только начиналась.

Глава 10

Зимний Петербург запомнился Денису Калмыкову не парадными залами, а сырыми, промозглыми коридорами Тайной канцелярии, размещавшейся тогда в одном из флигелей Петропавловской крепости. После краткой, но ошеломляющей аудиенции у самого государя, после того как Пётр бросил ему: «Служи, калмык, увидим, чего стоишь», – Денис ожидал быстрой отправки в Архангельск, навстречу опасностям и, возможно, смерти. Вместо этого его препроводили в низкое каменное строение у крепостной стены, где пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то неуловимо противным – то ли чернилами, то ли страхом.

– Здесь и будет твоя академия, мичман, – произнёс человек в неброском тёмном кафтане, позже представившийся как Иван Фёдорович Ромодановский – начальник Тайной канцелярии, чьё имя в городе произносили шёпотом. – Государь велел обучить тебя всему, что может пригодиться в деле, на которое тебя посылают. Дело тонкое, долгое. Агенты наши доносят: англичанин Фламанд, что всучил тебе тот браслет, объявился в Лондоне и там что-то готовит. Раньше чем через полгода его в Архангельске не ждут. Так что у нас есть время. Шесть месяцев. За это время ты должен стать не просто офицером, а сыщиком, криптографом и лицедеем в одном лице. Понял?

Денис понял. Он уже знал, что Ромодановский был сыном Фёдора Юрьевича, который руководил Преображенским приказом с 1686 года вплоть до самой смерти. Сын продолжил дело отца. И служил государю верой и правдой.

Следующие полгода стали для Дениса Калмыкова временем, которое он впоследствии называл «адом навыворот» – не физическим, а интеллектуальным и психологическим испытанием, где почти каждое утро начиналось с того, что надо было учиться заново.

Первым делом его определили в так называемый «чёрный кабинет» – тайную комнату при Почтамте, где вскрывали и копировали подозрительную корреспонденцию. Здесь его наставником стал пожилой, вечно сопливый немец по фамилии Книппер, который за двадцать лет службы научился разбирать любые почерки и вскрывать любые печати без следов.

– Главное – не спешка, – учил Книппер, водя тонким перочинным ножом под сургучом иностранного письма. – Спешка оставляет крошки. А каждая крошка – улика. Нагревай лезвие над свечой, ровно столько, чтобы сургуч стал мягким, но не потёк. Отклей, прочти, спиши, а потом запечатай заново – той же печатью, тем же сургучом. Никто и не заметит.

Денис просиживал часами, копируя десятки писем, изучая манеру письма разных людей, запоминая характерные завитки и нажимы. К концу второго месяца он мог безошибочно определить, кто писал письмо – купец или дворянин, мужчина или женщина, англичанин или голландец – по одним лишь особенностям почерка.

Параллельно с этим шли занятия по криптографии. Его учителем стал иеромонах Феофан, учёный грек из Славяно-греко-латинской академии, которого специально выписали в Петербург для обучения тайным письменам. Феофан оказался человеком живым, остроумным, с горящими глазами. Фанатик своего дела.

– Шифры, сын мой, бывают простые и сложные, – вещал он, раскладывая перед Денисом свитки с тарабарскими значками. – Простые – это замена букв на цифры или значки. Их любой дурак разгадает, если перехватит. Сложные – это те, где ключ меняется по правилу, известному только отправителю и получателю. Например, «магический квадрат». Я слышал, ты с ним уже столкнулся. – Он прищурился. – Это штука древняя, идёт от арабов. Цифры в квадрате складываются одинаково по горизонтали, вертикали и диагонали. Но буквы в нём располагаются не просто так, а по особому слову-ключу. Ты должен научиться такие квадраты не только разгадывать, но и самому составлять.

Денис погрузился в мир чисел, таблиц, комбинаций. Он составлял шифры на русском, латыни, немецком, английском. Феофан заставлял его зашифровывать и расшифровывать страницы текста, добиваясь скорости и безошибочности. К концу третьего месяца Денис мог сходу разобрать шифровку средней сложности, а простые «замены» читал как открытый текст.

Но самой тяжёлой оказалась практическая школа сыска под руководством самого Ромодановского. Иван Фёдорович, человек с лицом добродушного провинциального дворянина и глазами удава, брал Дениса с собой на допросы, на наблюдения, на тайные обыски.

– Смотри и запоминай, – говорил он, когда они вдвоём стояли в тёмном углу трактира, наблюдая за подозрительным типом, который, по агентурным сведениям, торговал крадеными документами. – Главное в нашем деле – терпение. Человек может таится день, два, неделю. Но рано или поздно он ошибётся. Или кто-то из его окружения ошибётся. Наша задача – быть рядом в этот момент. Не спугнуть. Не обнаружить себя.

Они следили за тем типом три дня. На четвёртый тот встретился с каким-то офицером, они обменялись свёртками, и Денис с Ромодановским взяли обоих с поличным. Допрос вели тоже по науке – не били, по крайней мере, сначала, а запутывали, подсовывали ложные улики, сталкивали между собой. К исходу второй недели офицер признался в шпионаже в пользу шведов.

– Видишь? – Ромодановский был доволен. – Кнут – это для быдла. С умным человеком надо играть. Дать ему поверить, что его уже предали, что всё известно, что единственный шанс спастись – сознаться. Или пообещать то, чего он хочет – свободу, деньги, прощение. А потом, когда он всё выложит, – Ромодановский усмехнулся, – можно и повесить. Даже лучше. Но обещание есть обещание! Можно же его повесить быстро и без лишних мучений.