Александр Ольшанский – Спичрайтер (страница 2)

Животное, почти физическое чувство озорства разрасталось в нем. Озорства отчаяния. Хорошо, подумал он. Хорошо. Вы хотите цифры? Хотите кнопку? Получите.

Лев Сергеевич нашел сохраненный пароль, вошел в интерфейс. Все было стерильно, скучно, по-казённому. Серый фон, логотип – абстрактное дерево, растущее из нулей и единиц. Кнопка «Начать диалог». Он щелкнул по ней.

Открылся чат. Поле для ввода. Курсор равнодушно мигал.

– Курам на смех! – Устало проворчал Лев Сергеевичи и вспомнил, возможно, в своё оправдание: «Патрон любит начинать речи с фразы "Как справедливо отметил классик…» Классиков Патрон, похоже, не читал или подзабыл основательно, но Лев научился ловко подбирать цитаты так, чтобы они звучали как продолжение его мысли. Словно подтверждая сказанное. Иногда Льву казалось, что если бы Патрон узнал, что «классик» – это Оруэлл, он бы всё равно одобрил. Главное, чтоб цитата звучала убедительно. И она звучала именно так. Какая-то «железяка» так не сумеет.

Лев Каменский, лучший спичрайтер своего поколения, известный журналист, человек, бравший интервью у диссидентов и писавший передовицы для главных газет страны, сделал глубокий вдох. А потом, с чувством, с каким бросают вызов, с брезгливым любопытством и желанием уязвить этот бездушный мир, он набрал свой первый запрос. Не про эффективность, не про отчет. Он решил сходу дать этой «нейросетке» самую нелепую, самую противоречивую задачку. Утопить её в своей иронии.

Он отстучал на клавиатуре: «Напиши вступление к речи о духовных скрепах и цифровом суверенитете. Иронично, но патриотично. Тон – между священным ужасом перед прогрессом и дифирамбами ему. Цель – чтобы и технарь прослезился, и батюшка одобрительно кивнул. Объем – абзац. Жду шедевр, железяка».

Он нажал «Enter». На экране появилось: «Аристотель обрабатывает запрос…» Он откинулся в кресле, скрестив руки, с саркастической усмешкой. Ждал либо откровенной глупости, либо безжизненного штампа.

Ответ пришел почти мгновенно. Чистым текстом в окне чата. Лев наклонился к монитору и начал читать. Сначала его брови поползли вверх от недоумения. Потом одна дрогнула. Потом в уголке его рта заплясала непроизвольная судорога. Еще мгновение – и тишину кабинета прорезал короткий, хриплый, совершенно искренний смех. Он рассмеялся в голос, один в темноте, глядя на светящийся экран.

Там, там, где он ждал машинного бреда, было написано следующее:

«Уважаемые соотечественники! Мы стоим на уникальном историческом перепутье: одна дорога ведет нас в сияющие цифровые дали, где алгоритмы, как добрые гении, предугадывают наши желания, а вторая – укореняет в родной почве, где каждый росток нашей идентичности взращён молитвой и традицией. Задача поколения – не свернуть на обочину, усеянную обрывками чужих кодов и криптокошельков, и не зарыться с головой в песок ностальгии. Наша задача – сплести из оптоволокна и памяти предков не паутину, а крепкую, новую скрепу. Чтобы, кликая по ссылке в будущее, мы всегда ощущали твердую руку отцов, проложивших эту тропу. Чтобы каждый байт данных был освящен смыслом, а каждый смысл – защищен как цифровой суверенитет. В этом – наш особый путь. Не назад, в пещеры, и не вперёд, в бездушный вакуум, а вглубь – в самую суть, которую не взломать никаким, даже самым искусным, интеллектом».

Лев перечитал. Еще раз. Смех стих, сменившись странным, леденящим чувством. Это было… чертовски гениально. Цинично, до боли иронично – этот «добрый гений-алгоритм», это «кликая по ссылке в будущее… ощущали твердую руку отцов». И в то же время – формально безупречно, в духе речей Патрона. «Цифровой суверенитет», «особый путь». Это была та самая требуемая оксюморонная смесь священного ужаса и дифирамбов. Машина уловила саму суть абсурдного задания и выдала его в концентрированном виде, приправив едкой, почти человеческой насмешкой, которая, впрочем, была тщательно спрятана за пафосом.

Он, профессиональный циник, был обставлен. И обставлен с блеском.

Лев медленно потянулся к кружке с холодным чаем, не отрывая глаз от текста. Гнев на жену, чувство одиночества, профессиональная ярость – все это куда-то отступило, сменившись холодным, сосредоточенным интересом. Он снова посмотрел на мигающий светодиод системного блока. Теперь этот взгляд был лишен брезгливости. В нем появилось нечто иное. Осторожное любопытство. Вызов был принят.

– Ну что ж, – тихо проговорил он в темноту, глядя на строки, рожденные в недрах «железяки». – Поглядим, на что ты еще способна. Поглядим, «Аристотель». Назвали же тебя…

За окном шумела ночная Москва, живя своей сложной, с годами всё более непонятной для него жизнью. А в тихом кабинете, пахнущем старыми книгами и новым, странным напряжением, Лев Сергеевич Каменский впервые за много лет чувствовал не тоску, а азарт. Он только что начал любопытный диалог.

Глава 2. Диалог с тенью

Утро после ссоры с женой было стеклянным и зыбким. Лев Сергеевич проснулся с ощущением, будто пережил лёгкое сотрясение мозга. Марина ушла из дома рано. На кухонном столе лежала её любимая кружка – пустая, с налётом на дне от вчерашнего кофе. Он попытался вызвать в себе раскаяние, чувство вины, но вместо этого обнаружил лишь странную, почти неприличную лёгкость, как у школьника, прогулявшего урок. Одиночество, которым она его так язвительно попрекала, оказалось не наказанием, а подарком. Тишина была наполнена смыслом. В ней легче думалось.

Лев сел за стол, не включая компьютер. Перед ним лежала распечатка завтрашней речи Патрона, в начало которой он сгоряча вставил абзац, сгенерированный «Аристотелем». Он перечитал её целиком, медленно, вчитываясь в каждую фразу, которую сам же и дописывал, шлифовал, притирал к общему тону.

И вот что было дико: абзац от «железяки» не просто вписался. Он сработал как идеальный катализатор. Ироничная, чуть отстранённая интонация вступления («сплести из оптоволокна и памяти предков не паутину, а крепкую, новую скрепу») задала неожиданный, современный тон, на фоне которого последующий традиционный пафос речи звучал не архаично, а, наоборот, – фундаментально и весомо. Как классическая колоннада на фоне стеклянного небоскрёба. Это был рискованный архитектурный приём, и он, Лев Каменский, мастер композиции, сам до этого не додумался бы. Он боялся таких контрастов, считая их фальшивыми. А машина, лишённая вкуса и страха, взяла и вставила. И вышло… сильно. Уже позвонил начальник его отдела. По радостным ноткам в голосе было ясно, что Патрон будет доволен: «Каменский, как всегда, в точку, но с каким-то новым, дерзким шиком».

Лев Сергеевич откинулся в кресле, и по его лицу расползлась горькая, кривая усмешка. Получалось, его профессиональный триумф был отчасти украден. Или, что ещё обиднее, – подарен. Кем? Бездушным алгоритмом, обученным на миллиардах чужих текстов. Он почувствовал себя горе-мудрецом, который десятилетиями искал философский камень, а потом заглянул в соседнюю лавку и увидел, что его там продают за гроши, как хозяйственное мыло. Унизительно.

Желая заглушить этот неприятный осадок работой, он открыл новый документ. Очередное задание для «героя нашего времени» по словам начальства, а также «мастера текстов для руководства», чьи слова формируют публичную реальность. Тема заставляла его внутренне содрогнуться: «О перспективах отечественной биоинженерии и этических границах научного прогресса». Чуялось, что за скучным названием скрывается необходимость мягко, но однозначно одобрить линию на редактирование человеческого генома. Веяние времени. Сейчас об этом говорили все, от научно-популярных блогеров до серьёзных политиков. Он припомнил недавнюю новость, которую пролистывал в ленте: какой-то стартап Preventive, поддерживаемый самим Сэмом Альтманом из OpenAI, вовсю работает над созданием «детей по проекту» – без наследственных болезней, с «настроенным» интеллектом и внешностью. Эксперименты, запрещённые в Штатах, тихо проводят на Ближнем Востоке. Современная евгеника под соусом заботы о здоровье. Льва Сергеевича слегка подташнивало.

Он знал, что должен будет написать что-то вроде: «Наука призвана избавлять человека от страданий, и в этом её высший гуманизм». Чисто, гладко, не придерешься. Но внутри всё кричало. Всплывали обрывки воспоминаний из книг, страшные и неопровержимые. «Отряд 731» японской Квантунской армии. Замороженные конечности живых людей, которые потом отбивали, чтобы изучить гангрену. Бесчеловечные опыты под прикрытием «научных целей». А потом – нацистские доктора с их идеей «сверхчеловека». Разве не с того же начиналось? С благих намерений – избавить человечество от болезней, создать идеального, здорового гражданина. А заканчивалось газовыми камерами для «неполноценных». Лев понимал, что это слишком эмоционально, в духе хайповой журналистики. В его нынешней работе такие аргументы были запретным плодом. Но списать со счетов их было нельзя.

В отчаянии он машинально ткнул пальцем в кнопку мыши, и на экране ожил интерфейс «Аристотеля». Серое окно, мигающий курсор. Вчерашний диалог висел в истории. Последняя реплика машины светилась нейтральным шрифтом.

Он не собирался спрашивать помощи. Нет, скорее, ему нужен был спор. Оппонент. Пусть даже электронный. Чтобы выговориться.