Александр Ольшанский – Спичрайтер (страница 11)

Лев смотрел на неподвижный поплавок и видел не его, а лицо прадеда с ранних фотографий – дерзкое, озорное, с горящими глазами. Лицо человека, который верил в будущее, в прогресс, в силу человеческого разума и духа. Верил так сильно, что эта вера двигала самолёты и рождала стихи.

А он, правнук, во что верил? В то, что поэзия умерла, а слово стало инструментом обмана? Это была не вера. Это была капитуляция. Великое, вселенское «не могу» и «не верю».

«К авиации тоже не способен…» – эхом отозвалось в нём. Но дело было не в авиации. Он был не способен к полёту. В любом смысле. Его душа, в отличие от души прадеда, не имела крыльев. Она ползала по земле, увязая в трясине собственных страхов, цинизма и открывшихся ему «ужасных истин». Прадед видел в небе свободу и вызов. Он давно смотрел в небо только для того, чтобы решить: брать с собой зонт или нет.

Когда они поздно вечером возвращались с озера, неся почти пустые садки, но с тяжёлой добычей мыслей, Борис вдруг сказал:

– Знаешь, Лёва, я тут подумал,… Может, ты не прав наследник. Может, ты и не должен быть поэтом или лётчиком. Но ты – хранитель. Хранитель памяти. О нём. О том, каким может быть человек. В твоих жилах течёт его кровь. Не талант передаётся по наследству, Лёва. Передаётся вопрос. Тот самый, который не даёт покоя: «А могу ли я? А достоин ли я?» Он мучил его. Судя по всему, мучает и тебя. Это и есть главное наследство. Не ответы. Вопросы.

Глава 8. Живая нить

Той ночью, в маленьком домике Бориса Ильича, пахнущем книгами и печным дымом, Лев долго не мог уснуть. Он думал о нити, связывающей его с тем гигантом из прошлого. Она была тонкой, почти невидимой, но прочной. Она не тянула его в небо и не заставляла писать стихи. Она жгла его чувством стыда. Стыда за своё мелкое, замкнутое в цифровой скорлупе существование. Прадед жил в эпоху войн, революций, катастроф и строил свой «Часовенный дом на горе», утверждая жизнь. Лев жил в эпоху относительного покоя, всеобщего потребления и сидел в своей квартире-саркофаге, утверждая… что всё бессмысленно.

Теперь, вспоминая разговор у озера, Лев видел в нём новый, пронзительный смысл. Его отчаяние – было лишь симптомом его личной, наследственной несостоятельности? Прадед столкнулся с реальной катастрофой – падением с высоты, – и это не сломало его, а заставило искать новые формы творчества. Он столкнулся с метафизической катастрофой или ему так показалось – и сломался, уйдя в паралич духа… Поэт писал стихи о полётах, смерти и любви. Его правнук пишет речи о цифровом суверенитете. Генетика – штука капризная: вместо неба – PowerPoint, вместо крови – чернила для принтера…

В тот памятный вечер, затопив камин – даже не для красоты, а от зябкой сырости в садовом домике, – они с Борисом устроились в креслах. Пламя отбрасывало прыгающие тени на стены, заставленные стеллажами с книгами. Борис Ильич налил на «два пальца» домашнего коньяку, они чокнулись молча, выпили. Тепло бренди и тепло огня медленно запускали мысли и готовили приятелей к неторопливой беседе.

Лев поведал своё тошнотворное воспоминание о том мире, в который его когда-то льстиво приняли из журналистов сразу в писатели. О литературных генералах на всех этих презентациях, юбилеях и премиальных советах. Их велеречивые тосты, их дружеские объятья, густые, лоснящиеся, с лобызаниями в духе застойного политбюро – при встрече. И та жестокость, мелкая и липкая, с которой они за глаза, в кулуарах, обливали друг друга ушатами помоев: «бездарь», «продажная душа», «графоман». Этот двухслойный мир – показного панибратства и подлинной гнили – всегда вызывал у него физическое отвращение, ощущение, что он застрял в душном зале, где все врут, и все знают, что все врут, но продолжают ритуал, потому что иначе рухнет вся эта карточная пирамида из гонораров, грантов и членских билетов. Именно от этого лицемерия, густого, как испорченный клей, он когда-то и сбежал в «чистую» профессию спичрайтера. Ирония судьбы: оказалось, бежал в соседний зал того же самого театра абсурда, просто там декорации были строже, а ложь – системнее.

Они сидели у дерзко полыхающего камина, и постепенно преграда – между писателем, укоренённым в тихой, почти монашеской преданности слову, и прожжённым московским «журналюгой», знающим цену каждому слову на чёрном рынке мнений, – таяла. Растворялась в тепле обстановки, в гипнотизме пламени, пожиравшего не просто берёзовые и сосновые поленья, а само время, возвращая их в какую-то общую, ещё не разделённую точку юности, где оба верили, что правда – это нечто большее, чем просто удачно подобранная формулировка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.