Александр Ольшанский – Карамболь (страница 2)

Мысль о мире вернула его к другой, куда более насущной проблеме. К Джулии. Джулии Нуньес. При одном её имени в груди что-то сладко и тревожно сжималось. Она была его глотком свежего воздуха, его личным, сбивающим с толку и таким желанным нарушением всех правил. Дочь испанских эмигрантов, людей состоявшихся, но живших скромно, Джулия обладала огнём, которого так не хватало бледному, педантичному миру Фердинанда. Но Джулия, при всей своей живости и насмешливом блеске в глазах, оказалась непоколебима в вопросах приличий.

«Нет, Ферди, ни за что! – заявила она ему вчера, с решительным видом потрясая своим изящным пальчиком. – Пока твоих родителей нет, я не переступлю порог твоего дома. Мне что, с ума сойти и нарушать приличия? Чтобы потом вся твоя родня и соседи смотрели на меня, как на падшую женщину? Да твоя матушка, я уверена, за милю чувствует неподобающие мысли! Могу только ненадолго заглядывать к тебе днём. Или вечером посидеть на скамейке у дома. И это всё!»

Он пытался возражать, ссылаясь на их взрослость, на уникальность ситуации, но она была непреклонна, как скала Гибралтара, откуда, собственно, и была родом её семья. Всё, что она ему позволила, – это их обычные прогулки, визиты в кофейню при кондитерской на Бейкер-стрит, где она с наслаждением уплетала эклеры, облизывая крем с кончиков пальцев, сводя его с ума, или, в лучшем случае, поход в кино. «Приличные места», – как она это называла. Фердинанд со стоном откинулся на спинку кресла. Он был пленником собственного дома, царём, которому не над кем было царствовать, и мужчиной, чья возлюбленная предпочитала общество эклеров уединению в его обществе.

Чтобы отогнать накатывающую волну фрустрации, он решил обойти свои владения. Дуплекс, в котором они жили, был одним из тех крепких, респектабельных домов, что сохранились в Вестминстере с конца позапрошлого века. Два абсолютно симметричных входа под одним общим фасадом из темно-красного кирпича, два ряда таких же одинаковых окон с белыми рамами. Фасад их половины, благодаря стараниям матери, всегда безупречно выкрашен, латунная дверная ручка начищена до зеркального блеска. У Паркеров же краска на откосах слезала, а на их половине палисадника за общей клумбой буйно росли одуванчики и какие-то сорняки, которые миссис Пирс в разговорах с мужем презрительно именовала «растительностью, недостойной Вестминстера».

Фердинанд Пирс прошёл из гостиной в столовую. Длинный стол, накрытый тяжёлой скатертью, восемь стульев с гнутыми спинками – всё говорило о готовности в любой момент принять гостей, которые никогда не приходили. На стене висели гравюры с изображениями знаменитых английских мостов, немое напоминание о профессиональном долге отца. Воздух пах полиролем – тем самым мебельным воском, который был неотъемлемой частью атмосферы этого дома, вытеснившей когда-то все другие запахи.

Затем он поднялся по узковатой, но крепкой лестнице на второй этаж. Прошёл мимо спальни родителей – дверь была заперта, он проверил. Заглянул в свою комнату – строгая, почти студенческая обстановка: кровать, письменный стол, заваленный конспектами по зоологии, и книжная полка, где тома Дойла, Дарвина и Уэллса стояли в живописном беспорядке, будто учёные затеяли вечеринку. Но его манил другой кабинет – отцовский. Та самая комната, куда ему всегда был вход воспрещён под предлогом «не трогать важные чертежи».

Ключ, как он и предполагал, лежал на косяке двери, сверху. Секретность в этом доме была иллюзорной, как и многое другое. Фердинанд повернул ключ в замке и вошёл.

Комната казалась такой же, каким был и её хозяин: функциональной, аскетичной и лишённой каких-либо намёков на личные увлечения. Большой дубовый стол, на нём – чертёжная доска, аккуратные стопки бумаг, набор карандашей и канцелярские мелочи. На стене – подробная карта Лондона и несколько фотографий Ричарда Пирса на фоне различных инженерных сооружений, смотрящего на объекты с тем же выражением, с каким другие смотрят на своих любимых детей. Ни одной безделушки, ни одной случайной вещи. Фердинанд почувствовал себя чужим на этом плацдарме отцовской воли. Он потянулся к одному из ящиков стола. Тот был заперт. Это вызвало у него лёгкое удивление. Что мог хранить его отец под замком? Чертежи нового моста? Вряд ли. Семейные драгоценности? Смехотворно.

Он потянул руку к другому ящику, но тут его взгляд упал на небольшую, пожелтевшую от времени папку, лежавшую на самом виду, в углу стола. На её обложке было выведено чётким, инженерным почерком: «Дуплекс. Вестминстер. Планы и расчёты 1862». Год постройки дома. Фердинанд открыл папку. Внутри лежали пожелтевшие чертежи фундамента, несущих стен, схемы прокладки коммуникаций. Ничего интересного. Он уже хотел закрыть её, как его пальцы наткнулись на другой лист, подложенный снизу. Это был более поздний, карандашный набросок, сделанный рукой его отца. Эскиз первого этажа, где были детально изображены обе половины дуплекса – и их, и Паркеров. В нескольких местах были проставлены стрелки и какие-то пометки на полях, которые он с его близорукостью не сразу разобрал. Одна из стрелок указывала на участок общей стены в гостиной, примерно в том месте, где стоял массивный буфет. Рядом было выведено: «Проверить нишу со стороны Г.П., 1910».

«Со стороны Г.П.»? Германа Паркера? Это дед Уолли? Фердинанд нахмурился. Что могло связывать его отца, педантичного инженера, с давно умершим дворецким и старшим представителем семейки Паркеров? И что это за «ниша»? Он припомнил, как отец, бывало, с каким-то странным, изучающим взглядом водил рукой по той самой стене, будто пытался что-то нащупать. Фердинанд всегда списывал это на профессиональную деформацию – инженеру везде чудились несущие конструкции и пустоты. Но теперь этот эскиз придавал тем воспоминаниям зловещий, конкретный оттенок. Это была уже не абстрактная пустота, а вполне определённая «ниша», связанная с датой «1910» – годом, окутанным туманом давно забытых семейных историй.

Он быстро сунул чертёж обратно в папку, вернул её на место и вышел из кабинета, запер дверь и водворил ключ на его законное место. Внезапно его одиночество перестало быть гнетущим. Оно наполнилось тихим, настороженным ожиданием. Возможно, этот дом, эта тишина хранили не только пыль и воспоминания о родительских наставлениях. Возможно, они хранили свою собственную тайну? Тайну, связанную с соседями, с чем-то захватывающим, о чём он любил читать … или с чем-то страшным.

Спустившись обратно в гостиную, он подошёл к окну и раздвинул портьеры. Лондон 1929 года медленно погружался в вечерние сумерки. Где-то вдали, за крышами таких же дуплексов и более высоких зданий, гудел город. Слышались отдалённые гудки автомобилей, чей-то смех, долетевший с соседней улицы. По мостовой с грохотом проехало красное чудище компании «Лондон Дженирал Омнибус». Мальчишка-разносчик, словно тень, мелькнул за угол, его крик: «Веч-ер-ний выпу-у-ск!» – растаял в гуле большого города.

Фердинанд вздохнул. Всё как всегда. Обычный летний день. Душный, предсказуемый, томный. Но сейчас, стоя у окна и глядя на зажигающиеся в сумерках огни, он чувствовал, как под этой обыденностью что-то шевелится. Что-то старое, забытое, похороненное под слоем мебельного воска и семейных условностей. Он не знал, что это, но его педантичность, его страсть к разгадыванию головоломок, привитая книгами о Шерлоке Холмсе, вдруг проснулась в нём с новой силой. Перед ним теперь была не обычная стена. Перед ним была загадка. А загадки, как известно, созданы для того, чтобы их разгадывали.

Он опустил портьеру, и комната снова погрузилась в полумрак. Проблема с Джулией отошла на второй план. Теперь у него было занятие. Он вернулся к своему креслу, взял в руки книгу, но взгляд его был устремлён не на строки, а вглубь себя, в тот лабиринт вопросов, что начал разворачиваться перед ним. Лабиринт, вход в который он только что обнаружил в отцовском кабинете.

За стеной громко хлопнула дверь, и послышался раскатистый, немного грубоватый голос миссис Паркер, звавшей Уолли к ужину. «Уолли! Ужин на столе! Если ты не явишься в течение минуты, твою порцию отдам коту! А кот, между прочим, сегодня выглядит подозрительно голодным!»

Обычный звук. Знакомый. Но теперь он казался Фердинанду не просто частью фонового шума, а голосом из другого измерения, того самого, что хранило разгадку. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, мысленно уже начиная своё собственное расследование. Одиночество внезапно обрело вкус и смысл. Оно стало его союзником. Очередной шар в лондонском карамболе был запущен. Оставалось ждать столкновений.

Глава 2. Ляп великого старца и упрямство юнца

На следующее утро Фердинанд проснулся с ощущением, что его мозг, подобно перегруженному паровозу, продолжает работать на полных парах, даже стоя на запасном пути. Мысль о таинственной пометке отца не давала ему покоя. Но, будучи человеком системным, он понимал: чтобы разгадать загадку, нужно для начала узнать все вводные для её решения.

Пирс-младший сидел за завтраком на одинокой кухне, поглощая тост с мармеладом и щурясь от солнечного луча, пробивавшийся сквозь кружевную занавеску.

Внезапно в дверь постучали. Три весёлых, настойчивых удара, не оставлявших сомнений в том, кто снаружи.