Александр Новиков – Поймать тишину (страница 7)

– Конечно, поможем! Там, куда пришло наше хозяйство, жители уже ощутили реальную помощь.

– Песок на кладбище к Пасхе завезите!

– У нас на улице дорога – не пройти, ни проехать. Щебня бы в ямы!

– Речку чистить надо! Выделите бульдозер! – накинуло выкриками из зала.

– Итак, – нетерпеливо заегозился председатель. Надоело переливать из пустого в порожнее. Он тоже знал, что всё уже решено. – Кто за то, чтобы СПК вступил в «Агро-Холдинг»? Прошу голосовать!

Лес рук! Никто, почти никто толком не думал о том, что будет дальше и к чему приведёт это вступление. Измученные тяжёлой работой, безденежьем, серой безнадёгой рабочие готовы были вступить хоть к чертям в ад, лишь бы получить хоть небольшое послабление, хилую ржавую затрапезную копейку. Делай с такими что хочешь! Почва была подготовлена очень грамотно и хитро!

– Кто против? – от распиравшей за себя гордости громко спросил председатель. – Нет таких. Принято единогласно!

Всё! Остальное было формальностью.

Когда выходили из зала, Евдокия Мелешкина в сутолоке остановилась у большого окна, что-то удивлённо разглядывая за замызганным стеклом.

– Не скотину заприметила? – пошутил кто-то из рядом проходивших механизаторов.

– Дурачок! – довольная результатами собрания, беззлобно ответила учётчица. – Муха за стеклом ожила! Ползает вон, смотри! Февраль месяц! – И потянувшись к выходу, радостно пробубнила: – Знак хороший! Может, и наш колхоз оживёт, как та муха?

Всё видевший и слышавший Иван Сигайлов на мгновение с любопытством задержался у того же окна. Покачав головой и безнадёжно махнув рукой, кособочась, тронулся на выход, недовольно пришёптывая:

– Баба и есть баба! Хоть бы присмотрелась! Одна живая еле ползает, а штук сто ноги в гору задрали… Дохлые!

Выйдя на крылечко ДК, мужики снова скучковались для того, чтобы перед уходом по домам перекурить, обсудить свершившееся.

Алексей Первухин, Витя Конопатый и Юрий решили сообразить на троих. Повеселевшие, много смеялись, шутили, надеялись на то, что теперь-то жизнь обязательно наладится. И должна наладиться!

Расходились недружно. То одному надоест стоять, то другому. Иные сбивались в пары, тройки, по-соседски, уходили с прощаниями, шумно.

Один только Венеамин – бывший стропальщик, повернувшись, молча отвалил от бесполезно чесавших языки мужиков. Он уже третий год не работал. Сократили. Грузы за подъёмный кран цеплял кто попало, кому было нужно что-то поднять. Венеамин же нанимался пасти хозяйских овец. Платили ему деньгами, продуктами. Тем и жил. На собрание приходил чисто из людского интереса. Был он человеком начитанным, очень умным, но никогда и нигде это не афишировал. Теперь, тихо уходя домой, с укоризной и сожалением, побледнев, прошептал:

– С каким трудом и через какую кровь всё сотворилось! А рассыпалось беззвучно, бесшумно, будто само по себе… Правильно. Главное, создать предпосылки!

Глава 6

Всякий нормальный человек встречает очередной день с какой-либо целью. Она может быть большой или маленькой, но в принципе – для ныне живущего – она обязана быть вообще. Лишь тогда он двигается и существует. Независимо от того, покормить ли это скотину на базах или заключить миллионную сделку: в первом, и во втором случае необходимо совершить хоть какое-то действие.

Беда заключалась в том, что я больше не видел перед собой никакой цели – ни маленькой, ни большой.

Многие из вас скажут: «Да это мертвец». И окажутся правы! Потому что тот, кому не нужно и не хочется совершать абсолютно никаких действий, тот смело может считаться живым трупом.

Иные же скажут: «Слабак». Эти тоже будут близки к истине. Мы совершенно не знаем и никогда не узнаем, для чего даётся нам жизнь. Но как не имеем морального, духовного права лишаться её добровольно, так же нет у нас полномочий засушить, истребить пассивностью то, что дано свыше.

Найдутся ещё и третьи, которых в нашей бескрайней стране, наверное, больше, чем во всякой другой. Так вот они, узнав о моём состоянии, с сожалением подумают: «Эх, заблудился мужик!» Они всегда так думают, жалеют, если тебе плохо. Но боже упаси обрести твёрдую под ногами опору; боже упаси зажить распрекрасно и припеваючи – эти же самые люди станут ненавидеть тебя лютой ненавистью и злобно шипеть вслед, словно разъярённые ядовитые змеи. Отчасти из-за них я и попал в то ужасное положение, о котором рассказываю. Впрочем, сам не мог определить, ужасное оно или напротив. Под разными углами, через всевозможные микроскопы рассматривал я своё прошлое и настоящее, но как ни силился, а не мог увидеть хотя бы слабенькую тень будущего.

Однако, как всякий верующий человек (а таковым считал себя с детства), я не смел покончить жизнь самоубийством. Не скажу, что даже не мыслил об этом. Искушение было громадным. Всякий день боролся я с лукавыми кознями Сатаны. И это ещё больше подрывало и без того слабенькие силы. Хотя я твёрдо решил, что со мной не совладать, но его настойчивое нашёптывание пагубно действовало на натянутые, как струна, нервы.

Уныние – также является смертным грехом. И вот тут ничего невозможно поделать. Это было сильнее меня! Всё, что оставалось, – так это перед очередным сном печально взглянуть в выбеленный угол комнаты, туда, где висел строгий образ Христа, и тут же, виновато отведя взгляд, подумать: «Прости».

Ещё одним кошмаром была мысль о сумасшествии. (Если нет цели, то до этого недалеко.) Когда-то одна хорошая знакомая, работавшая в знаменитой психиатрической клинике им. Кащенко (теперь им. Алексеева), нарассказывала таких ужасов, что теперь, всё чаще вспоминая наши с ней разговоры, я, честно говоря, боялся. Но постепенно и против этого своего страха нашлось «противоядие». Я, будто хорошую сторожевую собаку, приручил, вырастил и посадил на цепь такую мысль: «Паша, ты был богат и известен, но добровольно отказался от того, чего многие люди пытаются добиться долгие годы, и порой, что очень часто случается, безуспешно. Это ли не глупость? Паша, тебе сорок два, ты ещё здоров и крепок, но как можешь ты, Паша, уподобившись девяностолетнему старцу, лежать днями в постели? Разве можно найти в этом мире покой? Разве можно поймать тишину? Это ли не глупость из глупостей?!»

Руководствуясь вышеизложенным, всё чаще выставлял я себя перед самим собой абсолютным глупцом, то есть человеком, не имеющим с умом ничего общего. А как можно потерять то, чего нет? Этот принцип работал прочнее любой брони. Таким образом, кошмар о сумасшествии я смог распрекрасно (правда, не без некоторой доли сомнения) победить. Это было не так уж плохо и позволяло иногда задумываться над тем, что я не совсем безнадёжен, как кажусь себе сам.

Вот, пожалуй, и всё, что касалось моего сильно пошатнувшегося кредо.

На самом деле жизнь продолжалась. И как бы ни хотелось не шевелиться вообще, а делать это стоило, вернее, было необходимо, потому что надвигалась суровая русская зима.

Во всём здорово помогали Суконниковы. Петро в основном советами, а Елизавета зачастую приносила то чашку вареников со сметаной, то свежих, приятно пахнущих котлет, а то звала отобедать вместе с ними.

Однажды я даже попытался дать ей денег за заботу, но она, обиженно зыркнув из-под тёмной чёлки большими карими глазами, укоризненно сказала:

– Павел, да ты что! Мы же не из-за денег. Петя если узнает, то обидится до невозможности.

Я давно жил в мире своём, том мире, где без копейки для тебя воробей не чирикнет. А тут, услышав такие слова и поняв, что грубо ошибся, совершенно смутился.

– Надеюсь, он не узнает? – только и мог виновато ответить.

Если взять каждый отдельный день, то в течение него Петро приходил в гости раз по пять, шесть. Наблюдая мои упаднические настроения и напрямую связывая их с потерей матери, всё время пытался поддержать, приободрить:

– Что ты как варёный, дружок? Ничего, наладится всё. Васильевне царствие небесное, а нам нужно дальше чем-то дыхать. Отремонтируешь хату, ещё, гляди, бабёнку приведёшь путёвую, да и заживёте.

Я молчал. А что ему сказать? Тогда, в самый первый вечер, рассказал им с Елизаветой, что все эти годы работал на Севере. О семейном положении вскользь намекнул, что, дескать, жена была, да развелись, есть дочка. Вот, пожалуй, и всё.

Да, говоря о ремонте, Петька был прав. Родительский дом около двух лет стоял нежилым, поэтому ремонт требовался срочный. Замечая, что с этим делом у меня ничего не продвигается, Суконниковы посоветовали нанять рабочих. Я дал согласие. Через два дня Елизавета привела молодую, энергичную пару: Ивана и Марину – специалистов по ремонту. Ещё дней через пять отчий дом засиял, словно новая монетка. Работники удивились лишь тому, что я попросил их не ремонтировать переднюю комнату, а попросту отреставрировать её, чтобы всё там осталось, как было раньше. Даже сам не знаю, почему принял столь неординарное решение. Мою просьбу, естественно, выполнили.

Ещё перед всем этим, на третий день после моего возвращения, пожаловал в гости дядька Шурик, который жил в хуторе Зелёном.

Поздним ноябрьским утром подкатила ко двору видавшая виды красненькая «Нива». Я, лёжа в постели, лениво через окошко наблюдал, как он медленно вылез из машины. Родственник сильно постарел. Некогда чёрные «чапаевские» усы его стали совершенно белыми и обвисли так, что стали похожи на «тарасбульбовские».