Александр Никонов – Я иду к тебе, сынок! (страница 17)
2
Открыла ей незнакомая худенькая женщина в застиранном зелёном халате и в тапочках на босу ногу. И если бы не глаза, Маша ни за что не узнала бы в ней ту живую, полную жизни, радости и веселья Ксению. Не произнёся ни слова, они прижались друг к другу и долго стояли у порога. Наконец Ксения стряхнула с лица слезы и потащила Машу за собой:
– Ну, пойдем ко мне, Машенька, а то я тут совсем простыну.
Длинный, высокий коридор коммуналки был заставлен и завешен от пола до самого потолка раскладушками, колясками, санками, ваннами, оставался только узкий проход, через который мог пройти лишь один человек. Тусклая, 25-ваттная лампочка, свисающая с желтого потолка на длинном шнуре, была похожа на засиженную мухами луну. В квартирке Ксении, состоящей из двух небольших комнат и темной кладовки, превращенной в кухонку, веяло одиночеством, тоской и запустением. Старинная лепнина на высоких потолках казалась здесь лишней, даже кощунственной. Изразцовый купеческий камин, возле которого стояло черное пианино с двумя резными змеями, закрывающеё низ сводчатого окна, зиял открытой черной пастью, словно он только-только проснулся, зевнул да так и забыл закрыть от удивления огромный рот.
Раздевшись, Маша села за большой круглый стол на четырех резных ножках, а Ксения тут же убежала на кухоньку. И уже оттуда гостья услышала прежний звонкий голосок, правда, с простудной хрипотцой:
– Я знаю, Маша, ты голодная. Не спорь, не спорь, я вижу. Когда человек голодный, у него блестят глаза. Ты видела когда-нибудь голодных людей? У них потухает взгляд, а глаза постоянно что-то ищут и блестят, как у лихорадочных. Таких, Маша, в Москве сейчас очень много, особенно детей. Такое сейчас время… Ты знаешь, я как будто попала в прошлое, во времена гражданской войны, голода и военного коммунизма…
Маша слушала её болтовню и горько усмехалась – была ли она когда-нибудь голодной! Первый год в детском доме она постоянно была голодной, как новобранец в армии. Нет, еды хватало, но всегда недоставало, казалось бы, пустяка, того, чего у неё всегда было в достатке дома: пирожка, мороженого, морса или ситро, сорванной с куста ягоды, пареной тыквы или вишнёвого варенья. Поэтому в первый же день, когда она очутилась на свободе, она ходила по рыночным рядам, улицам, столовым и ела, пила, и снова ела и пила. А когда она осталась совсем одна с маленьким Сашкой на руках, она дошла до того, что воровала огурцы, помидоры, капусту с машины у соседнего магазина, собирала пустые бутылки и сдавала их, чтобы купить хлеба и манки, ездила в соседний колхоз в заброшенный сад и собирала там фрукты и ягоды. Это уже потом, через год, её снова нашел уже старенький дядя Вася, привел в спорткомитет, выбил комнату в общежитии и ясли…
Под куриный суп, горячую тушеную картошку, несколько ломтиков сыра и колбасы они выпили по бокалу кислого, но хорошего вина. Ксения тут же поинтересовалась:
– Ты надолго в Москву? По делам?
Маша рассказала о своёй беде, о Сашкином письме и о том, как решила поехать к нему, а потом спросила:
– А как ты жила эти годы?
– Как видишь. – Ксения окинула взглядом комнату. – Все возвращается на круги своя. Ты же знаешь, что я вышла замуж за оператора Володю, с которым мы вместе часто бывали на съемках. Он хороший человек, добрый, талантливый, общительный, веселый. Режиссеры его любили и уважали, приглашали в свои картины. А потом… – Ксения вздохнула. – Потом началась перестройка, переделка, перековка и всякое другое. И мой Володя решил заняться бизнесом. Нет, я не против бизнеса, – замахала Ксения руками, – я тоже понимала, что старая система своё отжила, загнила, провоняла. Хотя сама по себе советская система была великолепной: бесплатное образование, квартиры, лечение. Всё это так. Вся беда в том, что она не вписывалась в общемировую систему и досталась этим дуракам – коммунякам. Эх, какую страну просрали, говнюки!
– Ты прямо как политолог, – засмеялась Маша.
– Ты угадала, мой отец действительно политолог, правда, не такой известный, какие мелькают сейчас на экранах. Он предрекал крах этой системы задолго до всяких перестроек, Горбачевых и Ельциных, правда, в пределах семейной кухни, но разве это принижает значение его предсказаний. Ну да Бог с ней, с этой системой, она уже умерла и вряд ли скоро вернется. Хотя мой отец убежден, что за этой системой будущеё, только в сплаве с рыночной и государственной экономикой. – Ксения засмеялась. – Вот куда залезли! Ты не куришь? Бросила? Молодец! А я закурю, ты уж извини,
Ксения налила ещё вина:
– Давай-ка, Маша, ещё по одной, а уж потом я закурю. Ты знаешь, я уже сто лет так хорошо не сидела. С тобой так спокойно, так просто. Мне так надоели артистические тусовки и капустники. Там одни разговоры: об умирающем русском кино, о маленькой зарплате, о трудной доле русского артиста, который несет в общество… Тьфу! Одни слова, слова, слова. Понос, да и только! Надоело!
После выпитого вина Ксения с удовольствием закурила и продолжала:
– Ну и вот, мой Володя решил заняться бизнесом. Он все куда-то бегал, с кем-то говорил, где-то доставал деньги, что-то покупал, что-то продавал. Я совершенно не интересовалась, чем он занимается. Ну, знала, конечно, что делает пиратские копии и оптом сбывает их уличным торговцам. Ну и что же, сейчас многие так делают! Но все чаще у нас стали раздаваться многозначительные звонки: где Володя, когда придёт, где он сейчас. А он и правда пропадал по нескольким дням. Я понимала – бизнес требует не только денег, но и времени. А потом стали угрожать, и я поняла, что на него наехали братишки.
Однажды он пришел ночью, часа в три, как вор, через соседний подъезд, через крышу, и я поняла, что дела его совсем плохи. Он долго плакался, а часа через два ушел, оставил мне портфель и сказал, чтобы я его припрятала вот в этой самой квартире и никому не показывала до его возвращения. Мол, недели через две – три все утрясется, и все будет хорошо. Через несколько дней я посмотрела, что же лежит в этом портфеле – видеокассеты. Решила от скуки прогнать через видик, хотя я ненавижу эту голливудскую дребедень со стрельбой, всемирными катаклизмами, половыми актами и стандартным набором слов, когда герои стоят у взрывающегося небоскреба и говорят друг другу: йес, окей, ай ла вью.
Ксения занервничала, Маша увидела, как у неё задрожали руки, когда она прикуривала новую сигарету от первой. Наконец она справилась, уронив на подол халата искры.
– Ты не представляешь, Маша, какой это был для меня шок! На кассетах была порнография, нет, не порнография, а скотство, безумие, идиотизм! Даже не знаю, как это назвать. Ведь я – актриса, воспитанная на русской актерской школе Станиславского, Немировича-Данченко, на пьесах Чехова и Островского, на добром, возвышенном! А тут: мужеложество, лесбиянство, скотоложество, детская порнография. Да и не это было самым страшным для меня. В одном из эпизодов я вдруг услышала голос Володи за кадром. Я не могла поверить своим ушам! Значит, всю эту грязь снимал он, понимаешь, Маша, он!
Ксения заплакала, уронив голову на стол. Маша растерялась, не зная, что предпринять в этой ситуации, и просто молчала. Но Ксения быстро отошла, она подняла голову, вытерла лицо подолом халата и сказала:
– Ты прости меня, Маша, я просто не сдержалась… Вобщем, я просто от него ушла. Хорошо, что отец в своё время уговорил меня не обменивать вот эту коммуналку. Я просто перетащила свои вещи обратно, и вот… – Ксения обвела комнатку руками. – Как в пушкинской сказке: «Глядь: опять перед ней землянка; на пороге сидит старуха, а перед ней разбитое корыто».
Маша подошла к Ксении, обняла её за плечи и сказала:
– Ну что ты, Ксюша, какая же ты старуха. И почему у разбитого корыта?
– А потому что у меня сейчас даже работы нет. Хожу на биржу труда, получаю время от времени подачки от государства, хотя прекрасно понимаю, что никакой работы мне не предложат, потому что во всех московских театрах все актеры и сами денег не получают. Вот так вот, Маша. Правда, иногда подрабатываю в ведомственных домах культуры перед праздниками, когда нужно поставить какую – нибудь инсценировку или маленький сказочный спектакль. Скоро Новый год, так что теперь я с работой, – улыбнулась вдруг Ксения, а потом вдруг добавила: – Ты счастливая, Маша, потому что у тебя есть сын. А я… Всё чего-то ждала: сначала принца, потом хорошую роль, потом славы. А теперь понимаю, что ничего этого у меня уже не будет.
Маша не умела утешать, да и понимала, что утешения иногда приносят ещё большеё страдание. Поэтому она просто молчала и ждала, когда Ксения перестанет хандрить. Ждать пришлось ей недолго, скоро Ксения уже вовсю шутила, курила, рассказывала актерские байки и анекдоты, а потом села за пианино.
– Ты знаешь, Маша, я ведь когда-то музыкалку закончила, неплохо играла и пела. Сейчас, правда, уже не то, но все же… Послушай мой любимый романс.
И она запела:
Ксения пела просто, даже очень просто, без надрывов и акцентов, которыми так грешат современные эстрадные «звезды», взошедшие на небосклон не столько при помощи своёго таланта и мастерства, сколько за счет раскрутки богатых спонсоров. Хрипотца в её голосе нисколько не мешала, а даже добавляла грусти и щемящей сердце тоски. Маша настолько «влезла» в настроение романса, что сама чуть не заплакала при последних аккордах. Она подошла к Ксении, обняла её и просто сказала: