Александр Неустроев – Нищий. Вор. Воин. Король (страница 2)

Ее дом был на самом краю поселения, там, где каменная мостовая сменялась хлюпающей грязью, а запах дыма – запахом болота и мокрой шерсти. Это была не хижина, а скорее конура, слепленная из гниющих бревен, щели в которых были законопачены мхом и тряпьем. Крыша из плах протекала, пол был земляной, утоптанный до твердости камня. Но для Друсбы, сироты, взятой в служанки за миску похлебки, и это было царством.

Она не знала, как растить ребенка. У нее не было мужа, не было своей семьи. Она кормила Эслафа разбавленным козьим молоком и похлебкой, которую варила из того, что удавалось найти или украсть на рынке: кореньев, старой капусты, иногда обрезков мяса, которые ей из жалости перепадали от мясника. Она не рассказывала ему о его происхождении. Сама мысль о том, чтобы говорить с кем-то, особенно с принцем крови, о таких высоких материях, повергала ее в ужас. Слова застревали в горле комом страха.

Эслаф рос тихим и наблюдательным. Его мир ограничивался стенами хижины, видом на хмурое небо через дыры в крыше и спиной Друсбы, которая вечно что-то делала, бормоча себе под нос, или просто сидела, уставясь в стену. Первое слово, которое он произнес, было не «мама», а «холодно». И это была правда.

Когда Эслафу было около трех лет, начались настоящие трудности. Друсбу, как не принадлежащую ни к какой гильдии и не имеющую постоянного господина, перестали пускать на королевскую кухню за отходами. Работу найти она не могла – руки дрожали от вечного страха, да и вид у нее был слишком жалкий. Тогда она начала продавать то немногое, что у нее было. Сначала – медную кружку, подаренную ей когда-то поварихой. Потом – деревянную миску. Потом – одеяло из овчины.

Деньги от продажи уходили на еду и дрова. Хижина пустела. Когда Эслаф научился ходить и задавать вопросы – «Кто мои родители?», «Почему у нас нет стен?», «Куда делась печка?» – Друсба не отвечала. Она делала то, что умела лучше всего. Она убегала. Выскальзывала за дверь и исчезала, возвращаясь только к ночи, когда Эслаф, замерзший и голодный, уже засыпал, свернувшись калачиком на голой земле.

Чтобы хоть как-то общаться с ней, чтобы получить ответ, кусок хлеба или просто увидеть ее лицо, Эслафу пришлось научиться бегать. Сначала он падал, спотыкаясь о кочки и корни, плакал от бессилия, глядя, как ее спина растворяется в вечерних сумерках. Но упрямство было в его крови – не королевской, а нордской, той самой, что заставляла его предков выживать на краю света.

Он наблюдал. Заметив, что Друсба, когда пугалась по-настоящему, делала короткие, резкие рывки, он стал отталкиваться носками, чтобы быстро ускориться. Если же она уходила далеко, в лес за хворостом или на болото за клюквой, ее шаг был длинным и равномерным – и Эслаф учился бежать, перекатываясь с пятки на носок, экономя силы. Он не получал ответов на свои вопросы. Но он научился бегать. Быстро и выносливо. Это был первый навык, который он «взял себе» в этом мире.

Пока Эслаф постигал науку выживания и бега, королевство Эролгард, лишенное своей сути, погружалось в хаос. Король Иноп, мальчик на троне, был марионеткой в руках регентов – ярла Балгруфа и архимага Валины. Балгруф пытался управлять землей, которой не владел (ею формально правил Лаэрну через своих опекунов), и требовал налогов. Валина пыталась командовать армией, присягнувшей Лайкифитре, для защиты казны, которой распоряжался Суойбуд. Все это переплелось в клубок злобы, интриг и взаимных саботажей.

Налоги росли как сугробы в снежную бурю. Стража, не получая жалования от Суойбуда (тот считал, что раз армия не его, то и платить ей не обязан), разбегалась или превращалась в бандитов. С окраин стали доноситься вести о набегах диких племен с моря Призраков и о волках-оборотнях, почуявших слабину. Торговля замерла. Лавки закрывались. В некогда шумных тавернах теперь сидели угрюмые люди, попивая жидкое пойло и косившиеся на каждого входящего. Эролгард стал мрачным, голодным и опасным местом. Для большинства жителей Тамриэля это было обыденностью, но от этого не становилось легче.

Для Эслафа же внешний мир почти не существовал. Его вселенная сузилась до клочка земли, на котором стояла то, что когда-то было хижиной. К семи годам Друсба продала все: и печку, и дверь, и половицу, и часть бревен стен. От дома остался только угловой участок глинобитного пола да два несущих столба, поддерживающих клочок протекающей крыши над этим местом. Они жили под открытым небом, спасаясь от дождя и снега лишь этим жалким навесом. Если вы бывали в Скайриме, то знаете – даже для норда, привыкшего к стуже, этого было недостаточно для жизни. Они были двумя живыми призраками на краю умирающего города.

Однажды, в особенно сырой и промозглый день, когда туман с болот заполз на улицы, как грязная вата, к их «дому» пришел человек. Это был не просто сборщик налогов. Это был подручный ярла Балгруфа, здоровенный детина в потрепанной кольчуге, с лицом, изъеденным оспой, и дубиной на плече. Он презрительно оглядел «владения» Друсбы.

– Налог на недвижимость, – буркнул он, даже не глядя на женщину, съежившуюся у столба.

– У… у нас ничего нет, – прошептала Друсба.

– Есть пол, – сказал сборщик, ткнув дубиной в глинобитную поверхность. – И земля под ним. Это собственность короны. Или плати, или лишаешься права на нее.

Друсба замерла. В ее глазах мелькнула паника, знакомая Эслафу с младенчества. Она посмотрела на сборщика, на голый пол, на Эслафа, который молча наблюдал, прижавшись к другому столбу. И тогда она сделала то, что умела лучше всего.

Она убежала. Молча, стремительно, сбросив с плеч драный платок, она рванула в сторону болота и растворилась в сером тумане, даже не оглянувшись.

Эслаф не побежал за ней. Он понял. На этот раз она убежала навсегда. Он остался один. Сидя на королевском полу, который у него сейчас отнимут.

Сборщик, немного ошарашенный такой реакцией, плюнул и что-то написал на восковой табличке.

– Значит, выселены за неуплату. Прочь с королевской земли, щенок.

Эслаф встал. Он не плакал. Холод, голод и одиночество были его постоянными спутниками, теперь их просто стало на одного больше. Он посмотрел на сборщика, потом на туман, поглотивший Друсбу, и просто пошел. Прочь от этого места, которое никогда не было домом.

Он брел по улицам Эролгарда. Город, который он видел лишь мельком, гоняясь за Друсбой, теперь предстал перед ним во всей своей убогой красе. Грязь, вонь, заколоченные окна, обветшалые дома с прогнившими ставнями. Он был голоден. По-настоящему, до спазмов в животе.

Он увидел лавку мясника. Под навесом висели тушки кроликов, куски оленины, связки кровяной колбасы. За прилавком стоял сам мясник – бородатый здоровяк по имени Хродмир, с закатанными рукавами и передником в бурых пятнах. Эслаф знал его. Иногда тот через забор перебрасывал Друсбе обрезки сала или кости для похлебки. Он часто говорил своей жене, жалея бедного мальчишку, живущего в доме без стен.

Надежда, теплая и глупая, шевельнулась в груди Эслафа. Он подошел, стараясь выглядеть как можно менее жалко.

– Господин Хродмир, – сказал он, голос его был хриплым от холода. – Можно… можно мне взять кусочек мяса? Я очень голоден.

Хродмир оторвался от разделки туши козла. Его глаза, маленькие и пронзительные, скользнули по лохмотьям Эслафа, по его впалым щекам, по грязным босым ногам. На лице мясника не было ни жалости, ни даже привычного презрения. Было лишь улыбка на лице.

– Убирайся, – отрезал он, не повышая голоса. – Пока я сам не сделал из тебя фарш.

И он улыбнулся, ещё ярче. Это была не злая улыбка. Это была улыбка человека, констатирующего простой факт: мир жесток, и сентиментальность здесь не выживает.

Надежда в груди Эслафа лопнула, как мыльный пузырь. Он не стал упрашивать. Он просто быстро, как научился, развернулся и ушел. Бежать не стал – внутри все сжалось в ледяной ком.

Он дошел до единственной еще работавшей таверны – «Замерзшего Тролля». Оттуда доносился приглушенный гул голосов и кисловатый запах дешевого эля. Хозяином был старый солдат, Отто Одноглазый, потерявший глаз в стычке с данмерами. Говорили, он когда-то служил в королевской страже при Итлуафе и знал всю подноготную двора. Он-то наверняка знал, кем был этот оборванец на пороге.

Эслаф вошел внутрь. Несколько пьяных нордов за столом замолчали, уставившись на него. Отто, вытиравший кружки грязной тряпкой, посмотрел на него своим единственным глазом. В этом взгляде Эслаф прочитал нечто сложное: узнавание, усталую грусть, а затем – раздражение, похожее на то, что было у мясника.

– Хозяин, – сказал Эслаф, собрав последние силы. – Можно мне что-нибудь поесть? Я… заплачу потом. Я очень голоден.

Отто Одноглазый тяжело вздохнул. Он отложил тряпку, оперся о стойку и наклонился к Эслафу. От него пахло элем, луком и старой кожей.

– Слушай сюда, щенок, – прохрипел он так тихо, что слышно было только Эслафу. – Я знаю, кто ты. Знаю, чья кровь течет в твоих жилах. И знаю, что тебе не повезло родиться пятым. Но видишь ли, мир не крутится вокруг твоего голодного брюха. У меня тут свои дела. И если я начну кормить каждого голодного принца, у меня таверна протянет ноги через неделю.

Он выпрямился, и его голос стал громким, на всю таверну, полным фальшивой суровости: