Александр Неустроев – Нищий. Вор. Воин. Король (страница 1)
Александр Неустроев
Нищий. Вор. Воин. Король
Глава I: НИЩИЙ
Морозный ветер, пахнущий ледяной пылью и дымом очагов, гулял по узким улочкам Эролгарда. Он завывал в щелях покосившихся домов, срывал с крыш колючий иней и прижимал к земле редких прохожих, спешащих по своим делам с лицами, закутанными в грубые шерстяные шарфы. Зима в этом дальнем углу Скайрима была не временем года, а состоянием бытия – долгим, белым и безжалостным испытанием на прочность. И именно в такую зиму, когда даже вороны замирали на ветвях, превращаясь в ледяные изваяния, королева Лапиркопа, жена короля Итлуафа, решила разрешиться от бремени своим пятым по счету ребенком.
Ее беременность стала легендой и предметом беспокойства еще до того, как живот начал округляться. Говорили, что в ночь зачатия над королевским замком видели тройную лунную бабочку – знак, что сулил либо великое благословение, либо невиданное проклятие. Лапиркопа, женщина некогда статная и грозная, с течением месяцев чудовищно располнела. Она раздалась вширь так, что казалось, будто ее рост, и без того немалый, теперь уступал объему. Придворные лекари, мудрецы из Винтерхолда и даже старая ворожея из племени орочьих сказителей лишь качали головами. Королева поглощала пищу в невероятных количествах – целых жареных зубров, горы печенья с можжевельником, бочки соленой рыбы. Но ничто не могло утолить голод, бушевавший в ее чреве.
Роды начались с первыми заморозками и длились три месяца и шесть дней.
Это было время, растянувшееся в бесконечную череду ледяных сумерек и отчаянных стонов, доносившихся из королевских покоев. Весь Эролгард, от знатных ярлов до последнего нищего, жил в тревожном ожидании. Сначала народ молился Восьмерым, затем – всем даэдра подряд, потом просто пил, чтобы заглушить леденящий душу звук королевских мук. Король Итлуаф, норд старой закалки с сединой в медной бороде и взглядом, как у горного тролля, первое время пытался командовать, кричал на лекарей, даже грозил казнить их всех, если с королевой что-то случится. Но к концу второго месяца он просто удалился в свой зал, закрыл двери и проводил дни, молча глядя на пламя в огромном камине, попивая медовуху из рога, подаренного ему самим Йорром Ветрогоном – рога, из которого, по слухам, никогда не убывало питье.
Наконец, на рассвете, когда небо было цвета сизой стали, раздался крик – не человеческий, а какой-то первозданный, словно рев ледника, рождающего айсберг. И наступила тишина. Мертвая, давящая тишина, сменившая месячный гул.
Повитуха, седая и трясущаяся от усталости старуха, вынесла на руках младенца. Он был необычайно мал и тих, с личиком, сморщенным, как у старца, и волосами цвета пепла. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на мир без испуга и удивления, будто просто констатировали факт своего появления в этой ледяной бане под названием Скайрим.
– Пятый, ваше величество, – прошептала повитуха, протягивая сверток Итлуафу, который вышел в зал, тяжело ступая. – Мальчик.
Король взглянул на ребенка. В его глазах не было ни отцовской нежности, ни даже простого любопытства. Была лишь усталость, граничащая с отвращением.
– И королева? – спросил он глухо.
В этот момент из покоев донесся слабый, но отчетливый голос Лапиркопы. Он не дрожал, не звучал измученно. В нем была ледяная, исчерпывающая ясность.
– Скатертью дорога.
Больше она ничего не сказала. К утру ее не стало. Говорили, что тело ее, освобожденное от ноши, сразу же начало усыхать, как сдувшийся бурдюк, и к моменту погребения она снова была стройна, почти девически хрупка, и на ее лице застыла странная, легкая улыбка.
Итлуаф, как и многие норды его поколения, воспитанные в суровых традициях Атморы, мало заботился о жене как о спутнице души. Брак был союзом выгодным и политическим. Дети же были… обязанностью, продолжением рода, не более. Поэтому его решение, оглашенное на третий день после смерти королевы, повергло всех в шок.
Он собрал в тронном зале придворных, своих жирных, ревущих наследников – а их было четверо – и объявил, что следует древней, почти забытой традиции Атморы: когда душа одной половинки супружеской пары уходит в Совнгард, вторая обязана последовать за ней, дабы не оставлять спутника в одиночестве на вечном пиру. Никто – ни старый ярл Балгруф, помнивший деда Итлуафа, ни архимаг из придворных советников – не слышал о такой традиции. Все подозревали, что король, убитый горем от потери любимой супруги (что само по себе казалось невероятным), просто устал. Устал от правления, от этой вечной зимы, от воплей детей и, возможно, от самой жизни.
Советники падали на колени, умоляли, говорили о благе королевства, о хрупком мире с соседними холдами, о надвигающихся с моря Призраков рейдах. Итлуаф смотрел на них, и в его глазах читалось лишь одно: полное, абсолютное безразличие. Ему было наплевать и на советников, и на королевство, и на этот цепляющийся за скалы клочок земли под серым небом.
– Мое решение принято, – прогремел он, и эхо покатилось по каменным сводам. – Но прежде чем отправиться в пиршественные залы Шора, я разделю то, что мне принадлежит. Не держите меня за жадину.
И он начал делить. Не королевство как единое целое, а саму его суть, его составные части, раздирая живую плоть Эролгарда на куски.
Инопу, своему первенцу, мальчику девяти лет с уже надменным взглядом и пухлыми щеками, он отдал титул. Самый блестящий, самый громкий и самый бесполезный кусок. Право именоваться королем Эролгарда, носить корону и сидеть на холодном каменном троне.
Лаэрну, второму сыну, задумчивому и молчаливому семилетке, любившему копаться в земле, он отдал землю. Все угодья, леса, пастбища и рудники короны. Все, что приносило реальный доход и кормило людей.
Суойбуду, третьему, пухлому и жадному до сластей шестилетке, чьи глазки блестели при виде золота, он отдал казну. Все монеты, слитки, драгоценности, накопленные поколениями его предков.
Лайкифитре, своей единственной дочери, девочке пяти лет с взглядом, уже острым, как сталь, и кулаками, сжимавшимися при любом шуме, он отдал армию. Всех солдат, стражников, оружейников и боевых магов короны.
Советники онемели. Это был не раздел наследства. Это был приговор королевству. Король без казны, земли и армии – не король, а шут. Земля без армии для защиты – лакомый кусок для соседей и бандитов. Армия без земли и денег – просто сборище голодных наемников. А деньги, оторванные от всего… деньги сами по себе были лишь холодным металлом.
Но Итлуаф уже поднялся с трона. Его глаза блестели странным, почти радостным блеском человека, сбросившего с плеч непосильную ношу. Он вытащил из-за пояса кинжал – не церемониальный, а простой, боевой, с рукоятью, потертой от долгого ношения.
– Да будет так, как я сказал. Моя воля – закон. А теперь… мне пора. Не скучайте.
И прежде чем кто-либо успел двинуться, он резко, с привычной силой воина, провел лезвием по своему горлу.
Тишина в зале стала абсолютной. Даже дети перестали реветь, завороженные алой струей, хлеставшей из шеи их отца на каменные плиты, окрашивая высеченного в них дракона в багряный цвет. Итлуаф не упал сразу. Он пошатнулся, прижал ладонь к ране, как бы пытаясь заткнуть дыру, из которой уходила жизнь. Его взгляд поплыл по залу, остановился на лицах замерших придворных, на своих детях… и скатился вниз, в сторону повитухи, стоявшей в тени колонны с тихим свертком на руках.
Тут одна из кормилиц, молодая, робкая женщина по имени Друсба, на службе у королевы всего год, наконец нашла в себе каплю отчаянной храбрости. Она вышла вперед, падая на колени в луже крови, и пролепетала, не глядя на умирающего короля:
– В-ваше величество… вы… вы забыли. Про пятого ребенка. П-про маленького Эслафа.
Король Итлуаф медленно перевел на нее стекленеющий взгляд. Из его горла вырвался странный звук – не то стон, не то хриплый смех. Крови во рту было много, и слова давались с трудом.
– Пя…тый… – прошипел он. Пузыри крови лопались на его губах. Он пытался мыслить, соображать, но мысли уплывали вместе с жизнью. Титул, земля, казна, армия… все роздано. В сухом остатке – ничего. Пустота.
Его взгляд снова стал безразличным. Он выдохнул, и в выдохе этом, едва слышном, прозвучали последние слова короля Итлуафа, ставшие судьбой его младшего сына:
– Тогда… Эслаф… должен взять что-нибудь… сам.
Он умер. Тело его грузно осело на пол, присоединившись к уже застывающей луже.
Решение это – оставить беспомощного младенца на произвол судьбы с напутствием «брать самому» – было чудовищно несправедливым. Но воля умирающего, особенно короля-норда, священна. Такова была его последняя прихоть: у Эслафа не будет ничего дарованного. Только то, что он сможет ухватить, вырвать, стащить или выпросить у этого холодного мира.
Малыш оказался никому не нужен. Иноп, новый «король», был слишком мал и напуган. Его регенты думали только о том, как урвать кусок от того немногого, что осталось. Остальные дети, каждый со своей долей, были развезены по опекунам. На пятого, лишнего, не было ни сил, ни желания.
Тихая Друсба, чья вспышка смелости уже потухла, сменившись привычным страхом, не смогла просто бросить ребенка. Она взяла сверток, прижала к груди и, не глядя ни на кого, выскользнула из тронного зала, потом из замка, потом за ворота Эролгарда. Она несла его не как принца, а как обузу, как еще одно доказательство жестокости и несправедливости этого мира.