Александр Неустроев – Искушение и наказание (страница 2)
Артём наблюдал за этим несколько секунд. Потом подошёл, протянул сто рублей.
– Возьми.
Вера взглянула на него с удивлением, потом с подозрением.
– Мне хватает. – пробормотала она.
– Вижу, что не хватает. Бери. Купи себе ещё что-нибудь. Фруктов или ещё чего.
Она колебалась. Гордость боролась с голодом. Голод победил. Вера взяла купюру, кивнула.
– Спасибо. Я отдам.
– Не надо. – Артём уже поворачивался к выходу.
– Как вас зовут? – догнала его Верочкин голос.
– Артём.
– Спасибо, Артём.
Он вышел на улицу. Воздух был холодным, с примесью выхлопных газов. Артём закурил, глядя на поток машин. Сто рублей для него – мелочь. Для неё – еда на день, а то и два. Неравенство, пропасть между мирами. Он жил в своём стеклянном гробу, а она – в квартире с вечно пьяной матерью.
Мысль вернулась. Неприличная, навязчивая. Он снова отогнал её, но на этот раз с меньшим энтузиазмом. В сознании остался образ – зелёные глаза, тонкая шея, рюкзак с мультяшными героями.
Артём вернулся в квартиру, захлопнул дверь и отправился прямиком на кухню. Первую банку пива он выпил залпом. Вторая пошла медленнее. Он сел у окна, курил и смотрел на город. Мысли путались, перескакивая с одного на другое: Лика, отец, Серёга, Дима… Вера.
Чтобы заглушить внутренний хаос, он открыл браузер. Не скрытую папку – нет, это было бы слишком откровенно даже для него самого. Он вбил в поиск наукообразные, отстранённые фразы: «эротический эллинизм», «эстетика невинности в искусстве», «психоанализ табу». Он проглатывал выхваченные из контекста цитаты – то о нимфетках Набокова, то о юных музах Ренуара, то о древнегреческой педерастии как форме воспитания. Он выстраивал в голове хлипкий каркас интеллектуального оправдания: он не извращенец, он – тонкий ценитель той самой «хрупкой, мимолётной красоты на грани исчезновения». Эта фраза из какой-то студенческой статьи засела в мозгу. Он ловил себя на том, что мысленно называет свой интерес «эстетическим», а не сексуальным. Это была сложная, мучительная алхимия самообмана.
Но потом он ловил взгляд на иконке «Фотоархива» на рабочем столе, и вся выстроенная башня из цитат рушилась, оставляя во рту привкус лжи и медной горечи. И тогда он тянулся к пиву, чтобы смыть этот привкус.
Потом он снова включил ноутбук. Зашёл в «Фотоархив». Папка внутри папки, пароли, скрытые файлы. Он щёлкнул по одному. На экране появилось изображение. Девочка на пляже, лет тринадцати, в купальнике. Не Вера. Другая. Раньше.
Артём быстро закрыл папку, как будто его могли застать за этим. Сердце билось чаще. Он встал, прошёлся по комнате. Потом вернулся к ноутбуку и открыл историю браузера. Очистил её. Параноидальное действие, но необходимое.
Он был педофилом. Это слово он никогда не произносил вслух, даже в мыслях избегал его. «Склонность», «особенность», «интерес» – вот как он это называл. Но правда была в одном слове, медицинском и осуждающем.
Это началось не после смерти Димы. Зёрна проросли гораздо раньше. Ему было пятнадцать, когда мама, войдя без стука в его комнату, чтобы отнести постиранное бельё, замерла на пороге. Он сидел за компьютером, в наушниках, и не услышал её. На экране – не порно в обычном понимании, а фотосессия из журнала для подростков: девочки-модели лет тринадцати-четырнадцате в купальниках. Ничего откровенно противозаконного, но контекст его сосредоточенного, зачарованного взгляда, его поза – всё кричало о ненормальности интереса. Их взгляды встретились в отражении монитора. В глазах матери промелькнул не гнев, а животный, леденящий ужас и непонимание. «Артём… что это?» – выдохнула она. Он, покраснев, резко выключил экран, забормотал что-то про «школьный проект по рекламе». «Неправда», – тихо сказала мама и вышла, закрыв дверь. Они никогда не говорили об этом инциденте вслух. Мама, видимо, списала всё на сложный возраст, закопала этот ужас глубоко в себя, как делала со многими проблемами. А он понял главное: его тайный мир был уродлив и должен быть спрятан ещё лучше. Настоящее, взрослое осознание пришло позже, в девятнадцать, на той даче, с девочкой и стаканом лимонада. Но щёлкнуло-то всё именно тогда, в пятнадцать, под взглядом матери. И страх, и стыд, и странное, непреодолимое влечение с тех пор стали его постоянными спутниками. Дима узнал позже и попытался бороться. Но первая, кто увидела, – мать – предпочла сделать вид, что ничего не произошло. И это молчаливое согласие с его аномалией стало для него первым, самым страшным разрешением.
Дима знал. Узнал случайно, найдя флешку с файлами. Была страшная сцена. Дима кричал, требовал лечиться, угрожал рассказать отцу. Артём умолял, плакал, клялся, что это больше не повторится. Дима поверил. Или сделал вид, что поверил. Потом его не стало, и некому стало контролировать, сдерживать.
Артём открыл третью банку пива. Алкоголь притуплял чувство вины, но не избавлял от него полностью. Он смотрел на экран ноутбука, на значок скрытой папки. Рука потянулась к мышке, потом отдернулась.
Вместо этого он набрал номер Лики.
– Я купил тебе серьги, – сказал он, когда она ответила.
– Артём…
– Белые золото, с бриллиантами. Как ты хотела.
– Я не хочу твоих подарков!
– Но ты их примешь. – сказал он мягко. – Ты всегда их принимаешь.
В трубке повисло молчание. Он знал, что прав. Лика могла сердиться, обижаться, угрожать уходом – но когда появлялись дорогие подарки, она сдавалась. Это был их негласный договор: он покупает её молчание, её присутствие, иллюзию нормальных отношений.
– Приходи сегодня вечером. – сказал он. – Я закажу суши из «Япоши». Твои любимые, с угрём.
– У меня планы.
– Отмени.
– Ты невозможен!
– В восемь. Я буду ждать.
Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Знал, что она придёт. Суши, вино, дорогие серьги – и она снова будет рядом, хотя бы на ночь.
Артём откинулся на спинку стула. За окном темнело. Фонари зажигались один за другим, создавая жёлтые пятна в серой мгле города.
Он думал о Вере. О её зелёных глазах. О том, как она считала мелочь у кассы. О том, как сказала «спасибо».
«Она просто ребёнок» – сказал он себе вслух. «Ничего не случится, если я буду иногда помогать ей. Это нормально – помогать соседям».
Но другая часть его сознания, тёмная и знающая, уже строила планы. Осторожные, постепенные. Сначала помощь, потом разговоры, потом приглашение в квартиру – под предлогом чего? Может, помочь с уроками? Или просто поесть, раз у неё дома нет нормальной еды?
Артём встряхнул головой. Нет. Он не пойдёт на это. Он не монстр.
Он допил пиво и потянулся за следующей банкой. Алкогольный туман сгущался, заволакивая мысли, притупляя моральные барьеры. В этом тумане тени становились менее страшными, а запретные мысли – более приемлемыми.
Телефон снова зазвонил. Серёга.
– Артём, ты жив? – голос друга звучал озабоченно.
– Жив-здоров.
– Лика звонила. Говорит, ты опять в запое.
– Лика преувеличивает.
– Послушай, может, сходим куда? Просто поболтать. Без алкоголя. В кафе.
Артём усмехнулся.
– Ты же знаешь, я не хожу в кафе «без алкоголя».
– Артём, тебе нужна помощь. Ты уничтожаешь себя.
– Каждый уничтожает себя по-своему. Ты – работой до ночи. Я – пивом.
– Это не смешно.
– Я и не шучу.
Серёга вздохнул. Они дружили со школы, прошли через многое вместе. Серёга был тем, кем Артём мог бы стать – успешным студентом, планировавшим карьеру в крупной компании. Но он всё ещё держался за дружбу, пытаясь вытащить Артёма из трясины.
– Завтра утром у тебя зачёт. Ты пойдёшь?
– Посмотрим.
– Я заеду за тобой в девять.
– Не надо.
– Я заеду. Будь готов.
Серёга положил трубку. Артём отбросил телефон. Друг, который не сдавался. Лика, которая сдавалась, но возвращалась. Отец, который платил, чтобы не видеть. Мать, которая ушла в себя. И он – центр этого маленького круга распада.
Он встал, подошёл к окну. Напротив, в таком же доме, горели окна. В одном из них двигалась фигура – женщина готовила ужин. В другом – кто-то смотрел телевизор. Обычная жизнь обычных людей.
Артём приложил ладонь к холодному стеклу. От его дыхания на нём образовалось запотевшее пятно. Он провёл пальцем, нарисовав неуклюжий смайлик. Потом стёр его.
Через час зазвенел звонок. Лика. Артём впустил её. Она вошла, не глядя на него, сняла куртку.
– Пахнет пивом. – сказала она.
– Это особенность атмосферы.