Александр Назаров – Age of Madness: Утраченная истина (страница 5)

– Закон и добро – вещи разные. Закон ни зол, ни добр, он просто есть и должен исполняться. Закон делает людей равными. Он дает им свободу жить по правилам. А высшая свобода – жизнь в согласии с законом и разум, свободный от предубеждений наподобие религии.

– Законы устанавливаются людьми. В каждом человеке есть начало добра. Но тяжелая жизнь может осквернить его. Отсюда исходят неправильные законы. Мы хотим очистить их души от зла.

– Иными словами, вы хотите совершить революцию и захватить власть. Какими средствами, просветишь?

– Любовью и пониманием.

Прокуратор усмехнулся. Все встает на свои места: никакая это не секта: сборище безумцев, задумавших свергнуть власть. Это облегчало дело. После пыток заговорщицу казнят. Но вот вопрос: «очевидно, что Сефира – подставное лицо. Выдаст ли она имя истинного главаря?». Он закончил свой допрос. Через пару дней её казнят. Закон суров, но он – закон. Не важно: молодой ты или старик, мужчина или женщина. А пока Прокуратор будет занят дальнейшим расследованием. После всей этой полемики (он сам не знал, для чего её устроил) Прокуратор хотел только одного: побыстрее вернутся домой, отдохнуть. Дома его без сомнений ждет дочка, Зефира. Она – всё, что осталось у него после смерти жены, единственная родственная душа. Зефира найдет слова, которые успокоят отца.

Дом Прокуратора был большим и богатым. Он представлял собой двухэтажный особняк из мрамора. Вокруг разросся пышный сад, украшенный статуями, фонтанами и мебелью для отдыха на улице. На заднем дворе, перед террасой был пруд. Прокуратор зашел в свой дом, там он умыл лицо, после чего присел на ложе. Тишина сразу врезалась ему в уши. Он позвал Зефиру – никто не откликнулся. Час от часу не легче. Ночь на дворе, а дочь не дома. Он обошел дом в надежде, что она просто спит. Но не было и следа Зефиры в доме Прокуратора. Отец не спал всю ночь, ходил по дому в задумчивости. Зефира не вернулась и на утро. Прокуратор, напрочь забывший свои обязанности, бросился на поиски дочери, не найдя её ни у одного из её друзей и знакомых, нескольких из которых тоже не было в городе. Он подключил даже силы своей свиты для поисков. «Как я мог допустить, что Зефи пропала? Все из-за этого треклятого дела о секте!» – возмущался он. Неделя поисков не дала ничего. За это время на лице несчастного отца появилось много новых морщин.

Прокуратор полулежал в ложе на террасе и смотрел на закат. Катастрофа произошла в его жизни, переломленной пополам исчезновением Зефиры. Опустошенный взгляд его ловил последние лучи уходящего дня. Вдруг он услышал шаги, кто-то вошел в дом. «Очередное донесение», – констатировал он: «И опять пустое». Сзади него неуверенные шаги остановились. Прокуратор обернул голову и вскочил с ложе, словно пораженный молнией. Перед ним в порванной одежде, с разодранными и стертыми в кровь ногами стояла его вернувшаяся блудная дочь, Зефира. Мертвым взглядом смотрела она на отца. Прокуратор, в душе готовый обнять её и расплакаться, подошел к девушке, как волна, готовая обрушиться на маленькую лодочку.

– Где ты шлялась?! – вопрос отца звучал раскатами грома.

– Папа, – всё, что сумела выдавить из себя Зефира потухшим тоненьким голоском.

– Где ты была, Зефи, что с тобой? – он тряс дочь за плечи, – больше ты из дому не выйдешь. Понимаешь хоть, что ты отняла у меня десяток лет жизни своей выходкой?

– Папа, – задыхалась от спазмов рыданий дочка, которую отец уже зажал в объятиях.

– Да как же ты не знаешь, ты все, что у меня осталось!

– Как же ты отрицаешь любовь и доброту, когда они так и сквозят в твоем голосе, хоть и вперемешку с гневом? – раздался вдруг голос позади Прокуратора.

– Кто это, папа?

Обернувшись, Прокуратор увидел стоящую у пруда Сефиру. По бокам от неё стояли стражники, что были представлены к ней.

– Зачем вы привели её сюда? – властно спросил Прокуратор, – И почему она жива, когда её надо было казнить неделю назад? Докладывайте!

– Я сама пришла к тебе. Ведь тебе писали в донесении, как меня взяли?

– Ты сдалась сама… уведите её прочь с глаз моих! Я разберусь с этим позже.

Стражники даже не пошевелились. На лицах их была тупая улыбка.

– Зефира, иди к себе в комнату. Стража, почему не исполняете приказ? Будете у меня всю оставшуюся жизнь конюшни чистить. Выполняйте приказ.

– А мы не хотим.

– Измена! Стража, на помощь!

Уличная стража прибежала на зов Прокуратора, сковала стражников-предателей, которые особо и не сопротивлялись. Когда же один лояльный стражник схватил за руку Сефиру, чтобы увести её, он на мгновение обмяк, лицо его исказилось, на нем появилась все та же тупая улыбка. Глаза Прокуратора широко раскрылись. Обмякший, улыбающийся стражник обратился к Прокуратору, повергнутому в шок:

– Извините, господин, но я не могу: я внезапно понял, что люблю эту девушку.

– Мир сошел с ума! – кричал Прокуратор, – схватите её, уведите её или казните уже прямо на месте! Или меня казните, лишь бы это наконец закончилось.

– Не кричи, – Сифира Даатская подняла руку, – я вернусь в камеру сама, по своей воле. Ты заходи ко мне, поговорим. Я вижу в тебе свет, который ты успешно подавляешь. Да, и к тому же, в спорах рождается истина, а спорить ты умеешь.

Она развернулась и ушла. Старик-прокуратор осел на ложе и схватился за голову руками: «Какой свет? Тьма!». Позже он распорядился, чтобы всех стражников-предателей бросили в темницу.

Закат. Прокуратор стоял у камеры человека, которого прямо на его глазах Сефира «свела с ума». Из камеры вышел приглашенный Прокуратором лекарь, который провел полный осмотр стражника.

– Ну чего? – нетерпеливо спросил Прокуратор.

– Ничего, господин. Он абсолютно здоров, я бы даже сказал, аномально здоров.

– Это как?

– Его тело, оно ничем не страдает. Ничего: ни ран, ни шрамов, ни больных зубов, ни следов от перенесенной оспы. Он чист. Феноменально. Что вы говорите, с ним случилось?

– Пока что не знаю, ты должен был выяснить. Все хуже, чем я думал. Тебе же я даю новое задание: проведи осмотр всех стражников. У кого найдешь такое же аномально идеальное здоровье – записывай, а мы их изолируем. Вот плата, – он сунул в руки врачу мешок, набитый монетами.

Пока Прокуратор шел к тюрьме, он очень нервничал, рассматривал лица в толпе, пытаясь разглядеть, нет ли на ком тупой улыбки. И ему казалось, что он видел. Но это могли быть просто его расстроенные нервы. «Скольких она успела так загипнотизировать по пути ко мне и обратно?» – гадал он. Все стражники в тюрьме куда-то подевались. Камера Сефиры была открыта, внутри было много народа. Сидящие на полу люди образовали круг, в центре которого стояла Сефира Даатская. Она проповедовала:

– Вы пришли ко мне за простой истиной. Но простой истины не бывает. Только ложь пряма и однозначна. Только ложь может сразу дать вам ответ на любой вопрос, рассудить, что хорошо, что плохо. Истина многогранна, сложна, но она одна, а ложь бесконечна. Наше дело – стремиться к истине, а не метаться от лжи к лжи. Ложь порождает зло, рабство, беспредел. Наши предки не могли знать все, они боялись тьмы, не зная, что она всего лишь предвестник света. Им было так страшно, так холодно во тьме незнания. Чтобы согреть себя и успокоить, они придумывали. Они обманывали сами себя, но только из безысходности. Выдумка накапливалась, создавая новую ложь. Обман стал отравлять сердца, отравленные люди стали пользоваться выдумкой в корыстных целях. Наш путь – вылечить людей от зла, от обмана, принести им чистоту. Мы есть чистота.

Прокуратор вошел внутрь.

– Что же, речи толкать ты умеешь. Говоришь о чистоте людям, которых одурачила. Которых ты свела с ума. Ну что, фанатики? Раздерите меня, попытайтесь! Ибо я покончу с вашим лжепророком. Вы уничтожите меня, уничтожите всех, кто встанет у вас на пути. Что тогда ваша любовь, ваша истина? Религия мирная, пока не наберет силу. А дальше они готовы убить не только за притеснения – за инакомыслие, за слово.

Но люди молча смотрели на него, не трогаясь с места. «Лучше бы напали, их поведение было бы понятнее», – подумал Прокуратор. Сефира обратилась к последователям, попросив их идти. Они послушались. Прокуратор стал медленными шагами обходить Сефиру Даатскую по кругу.

– Что это: гипноз, алхимия? – он замялся, – колдовство?

– Свет.

– Хватит, я все равно тебе не поверю. Знай, я тебя презираю. Не думай, что твои рассуждения новы: у нас любой ребенок-воспитанник лицея скажет тоже самое, только лучше.

– Точно, ибо дети чище, возраст тоже отравляет. Ведь боль накапливается. Я вижу, сколько боли в твоей душе, Прокуратор! Позволь мне помочь тебе! Немного мира, немого понимания, немного сострадания, для завтрашнего дня – немного любви.

Она протянула руки вперед. Прокуратор отпрянул буквально за секунду до того, как Сефира должна была коснуться его лица.

– Вот и спала с тебя маска уравновешенности. Ты насильно хочешь навязать свои идеи о мире без власти, о мире без закона. Хочешь превратить всех в послушных марионеток. Действительно, ведь ненавистью уже никого не проведешь, но как же легко заставить человека подчиняться во имя добра.

– Я уже говорила тебе, как хорошо ты рассуждаешь? У тебя бы хорошо получилось рассказывать истории, твои отрицающие все добро сказки.