Александр Можаев – Судный день (страница 2)
– Ну, ну, чего ты? – обняв за плечи, прижал её к себе Николай. – Что там?
– Вовчик изгалялся над ним…
– Ну, это у них, как правило…
– Коля! Он ему живьём голову отрезал! – закричала она, отшатнувшись от сына. – Он… он…
– Ну что ты, мам, что ты такое?.. – вновь прижал её к себе Николай.
– Коля, – выбившись из сил, Валентина перешла на шёпот. – Он заснял всё, и видео Людке прислал. Весь посёлок пересмотрел и мне показали… Вот, мол, смотри, мать, чего воспитала!.. Как я досмотрела это, не знаю. Одурела, хоть в гроб ложись… Коленька, как жить после этого?.. Если б не ты у меня – руки на себя наложила б…
Они долго сидели молча. Николай тупо смотрел в окно, она на потрескивающую лампадку под иконой Спасителя. Потом Николаю позвонили.
– Сейчас еду, – сказал он, хриплым чужим голосом, но какое-то время ещё продолжал в раздумье смотреть в окно.
Наконец он поднялся. Долго, как слепой, шарил рукой по вешалке, не мог найти своей папахи.
– Ты ничего не ел… – прошептала мать.
– Да я не голодный. Там нас хорошо кормят…
Постоял немного в раздумье.
– Что ж, хочет со мной повидаться?.. – вновь глядя в оконную даль, тихо произнёс он. – Повидаемся…
– Коля! Коля!.. Что ты придумал?! – совсем обезумев, закричала мать. – Даже думать не смей! Кто мы такие, чтоб осуждать чужой грех?.. На это суд есть. Божий и людской… А ты не смей!
– Я ему и буду судом…
– Коля! Смерти моей хочешь?..
– Мам…
– Обещай матери, что не тронешь!.. Ну, не молчи, обещай!.. – трясла она его за край бушлата. – Пусть кто угодно, но не ты… Обещай…
– Обещаю… – оглохшим голосом выдавил из себя Николай. – Не трону… Людке приволоку – она его без ножа раздерёт на части. И ты вот что… Ты глаза от людей не прячь, у тебя я есть…
Сквозь оконное стекло она видела, как сгорбившись, пошатываясь и спотыкаясь, Николай брёл к калитке. Папаха сползла ему на глаза, и он плохо различал дорогу. Пока он не скрылся с глаз, она успела несколько раз перекрестить его, потом тяжело повалившись на стул, уронив голову на руки, долго по-звериному скулила и выла, плакала до икоты, до спазм в горле, до дикого кашля, но слёз уже не было.
Поезд
Скажите, доводилось ли вам когда-нибудь ездить в Чеботовском поезде? Даже не слышали о таком?! Бедный, несчастный мой собеседник. Кто не ездил Чеботовским поездом, тот навряд ли знает Россию. Впрочем, может, я и не прав. Я познавал её лишь по своим доступным приметам, и она у меня своя.
Уже давно нет той железной дороги – растащили на металлолом, и поезд мой ушёл на свалку, а я всё мчусь по пьяным ухабам России в своём древнем разбитом вагоне. Трещат рубахи, хрипит в диком мате мой сумасшедший вагон; и лишь смежаются веки, клонится в забытьи голова, юродивый Ваня треплет меня за плечо, улыбается беззубым ртом.
нервно выкрикивает свои куплеты.
Изумлённый, смотрю на него в упор; пытаюсь прогнать наваждение, но в моём воспалённом мозгу навеки перемешались бред и реальность.
Ревизия в нашем поезде всегда случалась на первых минутах пути. Уже через четверть часа пойдут заводские остановки. Народ там всё больше неспокойный, – не угадаешь, что может выкинуть. На заводских полустанках давно уж за ненадобностью убрали билетные кассы, и, чтоб не искушать судьбу, ревизоры и милиция загодя покидают поезд.
Едва скрипнули колёса и, качнувшись, поплыл за оконными стёклами перрон, в вагон вошел невзрачного вида пожилой мужчина. Достав из старой затёртой папки красную повязку, он надел её на руку, неспешно разгладил края, и внезапно преобразившись, объявил зычным командным голосом:
– Приготовить билеты!
Пройдя меж рядов, ревизор быстро обнаружил «зайцев»: длинновязого лохматого парня и его размалёванную спутницу.
Ничуть не смущаясь, парень, раскинувшись на своём сиденье, с вызовом и усмешкой разглядывал контролёра.
– Уплатите штраф! – коротко объявил тот.
– Ты чё, в натуре?.. – удивлённо таращился на него парень. – Опаздывали, не успели взять…
– Все так говорят, – не думая сходить с места, спокойно отвечал ревизор. – Билеты брать не хотят…
– Во даёт! – парень встряхивал своей гривой и в горячке говорил таким тоном, словно всем абсолютно понятно, что на него возводят напраслину. – Да-ё-ё-т… Стал бы я тут с тобой из-за полтинника базар разводить!..
– Штраф… – не отступал ревизор.
С незапамятных времён наш народ носит в своей крови нелюбовь к карающим органам. Для него нет большой разницы: милиция это, контролёр или несговорчивый вахтёр в женском общежитии.
– Во въедливый!.. – послышались голоса. – Люди может и вправду спешили… Теперь с них три шкуры драть…
– А что ему до того, что ты со смены бегишь, – он только и ждёт, чтоб не успел обилетиться. Иначе, какой же ему навар, если всё благополучно…
– Эти, что ль, со смены летели? – весело шевельнул своими прокуренными усами какой-то рябой от застарелой оспы старик. Но его никто не услышал.
– Попристраивались при поездах, а работать – кто-нибудь… – роптал вагон.
Контролер никого не слышал. Сутулый пожилой человек держал перед собой на вытянутой руке компостер. Ждал.
Парень тоскливо глянул в окно, – до завода ещё далеко, значит, не скоро отвяжется.
– Может, вызвать наряд? – предложил контролёр.
– Стасик, да заплати ему – пусть отцепится, – наконец проговорила девушка.
– Ладно, отстегну трёху, пусть ест, – доставая деньги, криво усмехнулся тот. – Квитанции не надо – оставь на старость…
Ревизор взял деньги, аккуратно заполнил квитанцию, протянул пассажирам, те отвернулись к окну. Положив квитанцию на колени девушки, он тихо вышел.
– Вот погань, – всё ещё не оборачиваясь, сказала та и брезгливо смахнула квитанцию на пол.
– Не мои дети, – я б им «отстегнул»… – снова заворчал рябой старик.
Его старуха, поймав долгий взгляд Стаса, дёрнула старика за рукав, зашептала скороговоркой:
– Молчи, оно тебе надо… Влипаешь…
Закачался вагон, гудят по проходу тяжёлые ботинки и керзачи; гам, шум, смех, мат – заводская братва садится.
Протискиваясь сквозь толпу, движется по проходу со своею гармоникой всем известный дурачок Ваня Шлак. Он знает в этом поезде каждого и каждый знает его. Любит народ Ваню, без него и поезд не поезд, и дорога длинней.
Я знаю Ваню больше других, вместе учились в университете. Уже тогда в нём неожиданно проявилась чудинка. На четвёртом курсе овладела им мало кому понятная блажь – стал проситься добровольцем в Афган. Там, где-то под Урузганом, его и контузило. Перемешались в голове все его умные книжки – с тех пор не угасает улыбка на Ванином добром лице. Да и не Ваня он вовсе, не Шлак, но разве важно, как его звали в прошедшей жизни.
– Здравствуй, Ваня, – говорю я ему.
– Здравствуй, – радостно улыбнётся в ответ.
Нет у Вани ни родни, ни дома. Кроме креста, под рваной рубахой да подаренной кем-то гармошки – нет ничего. Для него каждый встречный – родня, и поезд наш – ему дом. Здесь его и приветят, и покормят, и слово доброе скажут. Тем и счастлив.
Шумит поезд, хрипит сотнями голосов, звенят стаканы – не слышно стука колёс.
Напротив меня упал на сиденье какой-то растерзанный мужичонка: воротник оторван, на бушлате одна чудом удержавшаяся пуговица, на лице отметины давних и ближних сражений.
– Шалого знаешь? – глядя на меня стеклянными глазами, грозно спросил он.
Я не ответил, перевёл взгляд на рябого старика. Тот оживился и, придвинувшись ко мне, тихо по-свойски заговорил: