Александр Митта – Киносценарии: Нечаянные радости. Светлый ветер. Потусторонние путешествия (страница 6)
— Ты стал замкнут,— говорил старик. — Мне даже показалось, что ты избегаешь меня. Вчера, увидев меня в саду, ты свернул на соседнюю аллею.
— Я не заметил вас, — сказал Филипп. — Я теперь прислуживаю доктору Деккеру. И всё время занят.
— Я поговорю с о. Мартином, чтоб он освободил тебя от этого. Он на тебя плохо влияет.
— Почему? — спросил Филипп. — Мне с ним интересно.
— О каком интересе ты говоришь?
— О том, с которым рождается каждый человек.
— Объясни мне, я не понимаю.
— Да что ж объяснять... Вот я верил вам, но вы не ответили мне ни на один вопрос, который приходил мне в голову, стоит лишь задуматься... Зачем я родился?.. Что случится со мной, когда я умру?.. И почему я должен умереть? Скажите мне, почему я должен умереть, и я не испугаюсь смерти.
— Кто тебе сказал, что ты умрешь?
— До этого я додумался сам!
— И ты можешь сказать мне, куда денется твоя душа?
— Умрет вместе со мной.
— Профессор объяснил тебе всё это?
— Я с ним не говорил об этом еще ни разу, но часто слушал его со стороны и многое понял. По крайней мере, у него всё просто. Я родился по случайному стечению обстоятельств и живу, чтобы проявить себя, и умру, чтоб уступить место другим... Объясните мне, что это не так, и я пойду за вами, куда вы потребуете, и сделаю всё, что прикажете.
— Объяснить это невозможно!!! — заорал о. Григориус. — Для того чтобы понять, что это не так, надо верить! Верить!
— Во что?!
— В Творца!
— Профессор тоже верит в творца, но его творец мне понятней и полезней.
— Полезней?! Ты гибнешь, Филипп, — демонстративно успокоившись, почти шепотом сказал о. Григориус. — То, во что ты хочешь верить, даже атеисты называют вульгарным материализмом брюха. Я читал недавно любопытную книгу одного атеиста. Конечно, основа в ней ложна, но в ней интересен призыв верить в идеал.. Сам идеал их нелеп, но идея верна. Я хочу, чтобы ты эту книгу прочитал. Только не показывай ее о. Мартину.
— Почему? — спросил Филипп.
— Она запрещена церковью, — ответил о. Григориус.
Филипп вдруг захохотал.
— Вот вы, отец, истинно в Бога не верите.
— Нет, именно он-то и нужен! Тот, который не приносит материальной пользы, но которым движется душа!.. Филипп! Тщеславие не столько удовлетворяет, сколько распаляет!.. Ты никогда не будешь счастлив!
— Вы хотите создать какое-то несбыточное счастье для всех, — сказал Филипп, — но ведь каждый рожден для своего счастья... Конечно, не всякий способен его найти. Но я чувствую в себе силы. Я верю в себя. Я не хочу больше мучить себя! —чуть не крикнул он.
— Я буду бороться за твою душу, — сказал о. Григориус.
— Я попрошу настоятеля назначить мне другого духовника, — сухо сказал Филипп и вышел из кельи.
Было прохладно, и пряно пахло вечерними цветами. Деккер и Филипп сидели на скамейке. Над садом мерцали звезды.
— Каждый наш шаг, каждая былинка, каждое дуновение ветра — это Бог, — говорил Филипп, — этим я жил много лет.
— Верно, — говорил Деккер. — От мира к Богу и от Бога к миру... Это верно... Мысль наша движется по кругу...
— Что? — переспросил Филипп, морща лоб.
— Ты сказал. «Всё, что вокруг нас — Бог». Скажи мне, что дает эта правда именно тебе?
— Ничего, — сказал Филипп.
— Ошибаешься, — сказал Деккер. — Она не дает тебе ничего, кроме разочарований... Священники говорят: «Бог всюду, он существует во всём». И в то же время, если оглянуться вокруг, то нечестивцы благоденствуют, благочестивые бедствуют, вера в само милосердие во Вселенной утверждается огнем и мечом, кровь безвинных льется рекой, мороз побивает еще не успевшие распуститься цветы, зной испепеляет урожай и обрекает на голод честных людей... Здесь был тупик, пока властвовала религия... Но ныне она уже теряет власть над нами... Религия придумала Бога, наука его познает... Их Бог давно уже создан, наш лишь рождается.
— Значит, его еще нет? — сказал Филипп.
— Его пока нет для нас, также как не было для нас далеких планет и созвездий, пока не изобрели телескопы... Они верят, мы находим... Не в книгах ищи Бога, а в природе... В камнях, в тварях, даже в стихии... в себе. Один бывший мой друг, увлекшийся впоследствии материализмом, как-то, когда я впервые изложил ему эту мысль (это было давно)... Так вот, когда я впервые сказал ему о поисках Бога расчетным математическим путем, ответил мне: «Люди, подобные тебе, ищут пути в небе по той простой причине, что сбились с дороги на земле...» Нет, милый мой, человек не сбился с дороги, он просто широко распространился по земле и воде... Ему тесно. Но небо еще свободно.
— Сделайте из меня летающего человека, — вдруг просительно сказал Филипп. — Вам ведь всё равно, кто это будет?
Некоторое время Деккер пристально разглядывал Филиппа, точно видел его впервые.
— Нет, не всё равно, — сказал, помолчав, Деккер. — В тебе много неудовлетворенности. Но неудовлетворенности смутной, чисто эмоциональной, без понимания сути.
— Но я хочу понять, научите меня, — сказал Филипп и, опустившись на колени, припал к руке профессора Деккера, точно так же, как ранее припадал к руке о. Григориуса.
В соборе было пусто, служба давно кончилась. Служители гасили свечи, мыли пол. О. Мартин и о. Григориус разговаривали шепотом, как и полагается в храме, хотя разговор этот был, скорее, похож на ссору.
— Он соблазнил его, — шепотом говорил о. Григориус, — этот фальшивомонетчик...
— Вы ведь неглупый человек, — отвечал настоятель, досадливо морщась. — А сейчас, извините меня, говорите пошлости. Доктор Деккер ученый. Наука не может быть врагом религии, она официально признана церковью.
— Это ошибка! — невольно повысил голос о. Григориус.
— Тише! — сказал настоятель.
— Это ошибка, — шепотом повторил о. Григориус. — Только через Бога человек может познать природу. Познание через науку ведет к страданию и ненависти.
— Наука, так же как земледелие, скотоводство или промышленность, есть практическая форма деятельности человека, которая ниспослана свыше. Вам не кажется, что вы, возвеличивая, выделяя науку, тем самым сами делаете ее духовным врагом религии?.. Религия выше познания.
— Вы слепы! — вскричал о. Григориус. — Вы слепы, — тихо повторил он, поймав строгий взгляд о. Мартина, — вы слепы, ибо думаете, что борьба между наукой и религией разворачивается на поприще познания... Пример с Филиппом, с этим многообещавшим юношей, лишний раз доказывает, что поприще, где разворачивается борьба между наукой и религией, есть не познание, а нравственность... Если религия отдаст науке свободу познания, то она тем самым позволит науке алчно жить одним лишь познанием, не соизмеряя его с христианской моралью.
— Что же вы предлагаете? — спросил о. Мартин. — Повернуть время вспять?.. Вернуться к средневековью?.. Кострам? Возродить инквизицию, передать доктора Деккера этой инквизиции?.. Сжечь его?
— Нет, конечно, — грустно вздохнув, сказал о. Григориус. — Нельзя безнравственными средствами защищать христианскую мораль.
— А другого пути нет... Надо либо жечь, либо сотрудничать. Или вы знаете третий путь?
— Знаю. Церковь ожирела, — сказал о. Григориус. — Церковь должна отказаться от власти, церковь развращена ею... Пусть уж лучше властвует наука... Мы должны уйти!..
— Тише. — сказал настоятель, оглядываясь на служителей, занятых уборкой.
— Церковь должна стать не властелином, а нищим! — крикнул, уже не владея собой, о. Григориус. — С посохом в руках!
Настоятель торопливо вышел во двор. О. Григориус последовал за ним.
— У вас есть авторитет, — лихорадочно продолжал о. Григориус. — Вас уважают и духовные, и светские власти. Я написал новый трактат. Подпишите его вместе со мной! Мы должны разойтись по земле. Раствориться! Жить среди простого народа, вместе с ним страдать и голодать, как страдал и голодал нищий Иисус. Только так мы сможем противостоять алчному натиску науки и материализма.
— Вы сумасшедший, — резко сказал о. Мартин. — У вас навязчивая идея. И опасна она не столько для Бога, сколько для людей... Хотя и для веры она также достаточно опасна... Хотите вы этого или не хотите, ваша идея прокладывает дорогу атеизму...
— Вы меня никогда не поймете, — сказал о. Григориус. — Да я, собственно, совсем о другом начал... Я говорил о Филиппе. Он зачерствеет, будет страдать и нести страдания другим... Если уж нельзя запретить эту безумную идею раз и навсегда, то пусть хотя бы это будет не Филипп... Я вложил в него слишком много души.
— Вы скорбите о своей душе?
— Не о своей, а Филиппа.
— Раз я обещал им Филиппа, — резко и враждебно сказал о. Мартин, — значит будет Филипп. Чем он лучше других?!
Бледный, осунувшийся, с забинтованной головой, Филипп вышел из комнаты Деккера. Голова его была наголо обрита, лицо в желтых пятнах какого-то лекарства.
— Ну вот, — говорил Клаф. — Как ты себя чувствуешь?