Александр Мишарин – Карьера (страница 74)
Неожиданно перед самыми его глазами, ударяясь и ударяясь в теплое, чистое, солнечное стекло, начала биться небольшая птичка…
Она вспархивала и махала мелко-мелко крыльями… Стучала желтым клювом в стекло… Словно стараясь попасть в лицо Ивана Дмитриевича.
«Ударить! Клюнуть… Прорваться к нему?..»
Логинов инстинктивно сделал шаг от окна, а птица все билась и билась в широкое, старинное, добротное непробиваемое стекло. Он отвернулся. Замер…
«Неужели и впрямь… так сильна власть этих вещей?! Драгоценностей?! Золота? «Антиквариата»?! «Произведений ювелирного искусства»?!
Ведь это же — «побрякушки»! И именно они? Стали сегодня, сейчас… В годы его старости… Смыслом и целью жизни тысяч и тысяч! Сильных, умных, хитрых… А иногда и безжалостных людей?!
Они скупают, рвут, торгуются… Вырывают, спекулируют чем попало! И видят высший смысл — «во всем этом»?! Что, как казалось ему, Логинову, давно ушло?!
Все дело — в золоте?! В самом древнем? В самом простом!
«В злате»?!
Логинов почувствовал, что говорит вслух…
«А как же тогда… Он? Он-то, Ванька Логинов, держал все эти побрякушки, перебирая стол брата. Но ведь не польстился! Брезговал ими даже! А теперь — за них продается все! Погоны, звания, посты… Целые районы… Да что там районы! Если те, в бесконечных генеральских звездах, сами хватают, тащат, выторговывают, чтобы закрыть глаза на все! На счета в швейцарских банках, на вывоз валюты, на национальные достояния… Аж до Алмазного фонда добрались! Куда тогда — дальше? Когда всему — на их черном рынке! — есть твердая цена. Даже партийному билету! С Ленинским профилем красная книжка — что она для них?! Когда какая-нибудь мразь в форменной фуражке берет десяток тысяч в валюте, чтобы выпустить любого преступника за кордон — сам и отправит, и в самолет посадит…»
Иван Дмитриевич зачем-то полез в карман, но там, кроме связки ключей, ничего не было. Он постучал ключом по окну, словно играл с птицей.
Потом ударил сильнее… И птица вдруг соскользнула с подоконника… Упала, исчезла… растворилась, то ли в городе, то ли в его сознании. Он сел на один из стульев с прямой спинкой. На тот, что ближе к окну… Он еще чего-то ждал! Чего? Он не мог бы сказать точно.
— Иван Дмитриевич!
Крупная женщина в черном сарафане, в пышной идеально-белой кофточке (делопроизводитель какого-то отдела?) стояла над ним.
— Вам… Нехорошо?
— Почему? — вздрогнул он.
Она странно посмотрела на него.
— Что? Что-нибудь… Случилось? — резче спросил Логинов.
Она оглянулась, оживилась.
Вдали коридора кто-то быстро переходил из одной комнаты в другую. Кто-то пробежал к лифту…
— Вы только не волнуйтесь! — То ли от волнения, то ли от страха зашептала ему эта крупная женщина. — Дело в том… Что товарищ Нахабин… Олег Павлович! Скончался.
Она замерла, не поняв, почему это известие не произвело должного впечатления на Логинова.
И добавила, приблизившись к Ивану Дмитриевичу:
— Застрелился! Прямо у себя в кабинете… Вы представляете?!
«Не мог где-нибудь… На даче! Опоганил стены…» — только и мелькнуло в голове Логинова.
23
Он не помнил, когда в последний раз приезжал обедать домой…
— Ты что? Забыл что-нибудь? — испугалась баба Шура, открыв дверь. — То дома не ночуешь — по бабам таскаешься! То вламываешься, как Соловей-разбойник…
По столетней привычке хозяйки она уже повязывала фартук и двигалась в сторону кухни, хотя все еще не верила, что «Дмитриевич» приехал не на секунду, не по делам.
— Обед-то есть? — хмуро спросил Логинов.
— Поели уж все! Разбежались…
— Ну, так что? Нечего есть?! — вскипел Логинов.
Баба Шура уже гремела на кухне. Хлопала крышкой духовки, звенели тарелки.
Иван Дмитриевич не спеша разделся, аккуратно поставил ботинки под вешалкой. Раза два поправил шапку, которая вот-вот готова была свалиться с высокой, кованой полки.
«Да! Не вышел росточком… Иванушка!»
Снял пиджак, тоже оставил в прихожей… Прошел к себе в кабинет.
Комната была огромная, с эркером. Полупустая, холодная комната… Хотя были здесь и солидные шкафы с книгами. И место для старинного, вместительного кресла с подставкой для чтения.
«Где его жена выкопала? — Для инвалида, наверное, какого-нибудь!»
Все равно все было как-то случайно в его комнате!
…Пустой, с письменным прибором и старинным бюваром, стол для работы. Тяжелые, с лапами, кресла с подлокотниками. Когда был помоложе, а главное, похудее, любил Иван Дмитриевич забираться в это широкое, рабочее кресло с ногами.
Читать! Мечтать! Решаться! И иногда казалось, завтра все может пойти по-другому! — Иначе… Прекраснее!
Иногда читал какие-нибудь солидные научные записки…
Попадались полубезумные проекты! Вдруг бросившаяся в глаза на работе папка. Откроешь, и сверканет она смелой мыслью, полной неожиданностью, несогласием с раз и навсегда заведенным!
Позже, последние лет десять, таких бумаг попадалось все реже и реже.
— Что? Дела все переделал? — спросила баба Шура. — Или отставку уже дали?
Она уже смеялась.
— Отставку?.. Да! — нехотя ответил Иван Дмитриевич. — Только… Не мне!
— Куда уж — тебе?! Ты у нас — незаменимый… Я уж «Время» приготовилась смотреть. Небось, подписание-то долгое будет. Все на людях, думаю, тебя посмотрю. Если уж живого-то… Почти не вижу!
— Вот — приехал…
— Костюм — переоденешь?
— Можно.
— Что ты вялый какой-то… сегодня? Чего опять этот твой… Артист?
— Какой артист?
— Ну, Рейган твой… Чего отчебучил?! — Она делала ударение на последнем слоге фамилии американского президента.
— При чем тут… Рейган?! — отбросил ложку и встал из-за стола Логинов.
Баба Шура увидела на его глазах еле заметные слезы.
— Да… Господь с тобой?! — Испугалась старуха. — Ты что? Ваня?
Захлопотала, бросилась к нему… Остановилась! Сама за сердце схватилась.
— Пройдет! Все пройдет! Не бери к сердцу!
Она лепетала, идя следом за ним по коридору в кабинет.
Но сердцем чувствовала — не слышит он ее! И не надо! Не должно лезть ей, простой бабе, в такой момент в его дела.
Он лег на диван. Баба Шура прикрыла его пледом, испуганно и жалеючи глядя на него.
— Не меня! Надо жалеть… — вроде бы спокойно выговорил Иван Дмитриевич и закрыл глаза.
Баба Шура тихо, на цыпочках, вышла из кабинета.