Александр Мирлюнди – Изгнание Александроса (страница 2)
Мама задает традиционный вопрос: как там инопланетяне, не повстречались ли? Гости смеются, и традиционно отвечают, что их видели часто, но исключительно во снах.
Один из астронавтов говорит, что у него греческие корни, и он уговорил других залететь на территорию его далекой родины. Что рад поговорить на языке предков с настоящими Хранителями, и пытается говорить с нами на греческом. Его уровень греческого не превышает уровень ребенка. Сразу слышно, что учил язык не в живую, а учил по сюэклю. Но отец с матерью не подают вида, стараются говорить с ними простыми короткими предложениями, несложными словами, и мягко поправляют, если Гость ошибается с падежами или произношением. Я горжусь своими родители. В нашем мире давно уже и в Общеанглийском никто никого не поправляет. Они у меня настоящие Хранители Греческого Языка и Традиций.
Мама предлагает гостям попробовать молока. Они переглядываются с напряженными улыбками, но пара человек соглашаются. Мама при них начинает доить козу. Хранители не только сохраняют жизнь языка, но и стараются жить такой же жизнью, как и много лет назад. Гости изумлены. Они молча смотрят, преодолевая отвращение и от переизбытка брезгливости не могут даже запечатлеть на сюэкли, как мама выливает молоко в антибактериальный цилиндр и нажимает кнопку. Всё, пропало молоко. Вкус уже полностью не тот. Мама переливает молоко из цилиндра в стакан и протягивает его одному из Гостей, согласившегося попробовать. Тот бледнеет, берет стакан в руку с таким видом, будто берёт не стакан, а разлагающуюся крысу, пытается поднести его к губам, но не может. Мама, чтобы не ставить Гостя в неловкое положение, забирает у него стакан, и говорит, что неизвестно, как повлияет молоко на человека, никогда его не пробовавшего. Гость кивает, и с огромным облегчением вытирает мокрый от испарины лоб. Я стою расстроенный, и понимаю, что после подобной «дегустации» мы и хлеб не будем печь, и собирать мед диких пчел не будем, и рыбу не будем жарить, и папа не капнет нам в глиняные кружки с родниковой водой чуть-чуть вина. А будут овощи на пару, дистиллированная вода в бутылках, и витаминизирующие лепешки.
Так и есть. Гости выносят из космического катера запаянную воду в бутылках, достают ароматизированные мягкие таблетки, робот-повар выпаривает им помидоры с баклажанами. Гости рассказывают, что у них на станции был маленький парк с настоящей землей и электрической имитацией восхода и захода солнца, и росли маленькие деревья и кусты. В этом парке жители станции выращивали овощи и фрукты. И вкус у этих плодов был удивительно приятный и нежный, а на Земли те же самые помидоры невозможно есть. Вкус настолько сильный и яркий, что во рту долгое время остаётся терпкость.
Мы показываем им развалины Асклепиона, коллекцию древних хирургических инструментов, и объясняем, каким образом древние врачи действовали этими инструментами. Зря. Некоторые бледнеют и быстро-быстро сглатывают слюну. Тихо пищит сюэкль. Быстрее уводим отсюда этих неженок. Показываем Толос, многоярусное здание-лабиринт. Улыбаются и незаметно позёвывают. Террариум-бассейн для священных змей. Равнодушие. Колона Поликсена. Тоже никакого впечатления. Ну сейчас будет Эпидавр. Сейчас дар речи потеряете! Это вам не горючее из газов добывать. Я наблюдаю за Гостями в надежде, что Эпидавр поразит их. Но Эпидавр их не поражает. Как и почти всех Гостей.
Отец, прищурившись, предлагает Гостям отгадать, что это такое и для чего предназначено. Гости немного обижаются, говорят, что хоть они и выросли на далекой станции в Космосе, но все-таки не такие отсталые люди и, конечно, понимают, что это древнее специальное место для посадки межпланетных кораблей. Отец не спеша рассказывает, что эта «площадка» построена задолго до первого космического корабля. Что древние греки, люди, построившие это сооружение на 14 тысяч человек, считали, что больных можно лечить не только лекарствами, но и искусством, «театральными представлениями», и начинает рассказывать про театр, актеров в масках, которые выходили на эту так называемую сцену, и изображали других людей. И эти «представления» вызывали у людей восторг, радость, благоговение, и, в результате-так называемый «катарсис», когда сострадания очищают человека, и возвышают его душу. Начинают спрашивать, что такое душа. Ох, сейчас до следующего утра не объясним. Но их перебивают, и просят нас объяснить, каким образом эти примитивные люди, которые лечили друг друга порезами, могут возвысить себе подобных. Отец затрудняется это объяснить так, чтобы Гости поняли, и начинает рассказывать содержание одной из трагедий Софокла. Мама делает отцу только мне одному заметный знак, и тот ей еле кивает головой, показывая, что понял ее, и заменяет несколько раз слово «убил» на словосочетание «слишком сильно обидел». Но и это производит на Гостей сильное впечатление. Они долго молчат в потрясение, а потом одна молодая женщина, лет 50—60, тихо испуганно спросила, до Потопа ли была написана эта так называемая «трагедия». Отец говорит, что за несколько тысяч лет до Потопа, что тогда же примерно постороен Эпидавр, и предлагает Гостям остаться на ночь, чтобы он со своей Женщиной и сыном почитали им монологи из древних произведений на этой площадке при свете факелов. Гости испуганно вскакивают, и говорят, что они и так засиделись, а они хотели ещё заглянуть в Афины. Напоследок мы с мамой просим Гостей остановиться на самом верху Эпидавра, почти в том месте, где я танцевал с козленком, а отец в самом низу, на центр площадки кидает металлический шарик. Серебряный звук, словно смех маленькой волшебной птички, мягко раскатывается по всему амфитеатру. Гости не понимают, зачем отец это делает, и когда тот отвечает им, что усилителей звука нет, и это чистая акустика, Гости не верят, и немного качают головами, мол, зачем вы нас обманываете. Да уж, нелегко вам будет на Земле, ребята.
Потом мы махали руками поднимающемуся воздушному катеру руками, и кричали, чтобы передавали привет Афинам.
Ах, Афины, Афины, переманили вы у нас всех Гостей… Кому он нужен, мой любимый Пелопоннес? На нашем острове живут люди, не любящие суету многолюдных городов, и предпочитающему жить в отдаленной горной местности, где тишину прерывает только негромкий звук геликоптера старого образца, пение птиц, да блеяния коз и баранов. Тишина и жаркое солнце. Человек семьсот жителей. Из них три Хранителя. Целых три Хранителя на целых семьсот человек! Из которых один-мой отец, а второй-мой дядя! А еще у нас даже школа есть в Триполисе, где большинство учителей не роботы, а люди. А еще небольшое училище для сотрудников глубинных станций на юге острова. И все, пожалуй. Прекрасная периферия. Гости здесь редкость. Куда интереснее затопленные Афины со Стамбулом- Константинополем, ну и, конечно, Пантеон Допотопного Оружия.
Большое черное сооружение в восточной части острова Крит занимает несколько квадратных километров, и огромным своим коридором заворачивает внутрь себя, словно раковина гигантской улитки. Сначала идут залы с примитивными ножами, топорам, с острыми палками, так называемыми «копьями». На первый взгляд это кажется лишь милыми детскими поделками, но, когда робот-экскурсовод говорит, что эти «детские поделки» одни люди втыкали в других людей, и нарушали тем самым работу жизненно важных органов, становится не по себя. Тем более, когда ещё приходит сознание, что сюэкль в то время еще не изобретен. Идём дальше. В орудиях появляется эстетизм и красота. Появляются луки. Палки с натянутыми веревками, чтобы пустить острую другую палку и поразить человека, или в лучшем случае зверя, на расстоянии.
Да уж, с луком у меня много связано.
Дальше в заворачивающемся коридоре появляются скафандры под названием «латы», в которых допотопные люди укрывались от ударов других людей, избегая смерти. Проводились так называемые «турниры», где люди соревновались, кто теоретически друг друга лучше убьёт. Этих теоретических убийц допотопные женщины предпочитали тем, кто не был склонен к насилию. Потом идет оружие, отдаленно похожее на наши установки по сбиванию метеоритов. Длинные полые стальные трубки, внутри которых при взаимодействии определенного химического состава с искрой происходил маленький взрыв, кусок железа вылетал, и пробивал туловище или разрывал череп другому человеку.
Конечно, смотреть это всё мог только человек с хорошим и сильным здоровьем. Если сюэкль показывал, что Пантеон производит чересчур негативное впечатление, человека тут же выводили. Возрастной ценз был двадцать один год. Раньше не пускали.
Идём дальше и видим большие предметы уже не для уничтожения одного человека, а для массового поражения. Сначала это были ребристые железные лимоны, которые взрывались и поражали осколками. Большие трубки с множеством отверстий, из которых кусочки железа вылетали уже одновременно. Следом за ними шли машины, стреляющие уже большими кусками железа, и взрывавшиеся при попадании. Вот представлена техника, которую уничтожили другие машины. Словно пирожное, которое ребенок истыкал палочкой, разворотил напополам, но есть не стал. Сплошные маленькие и большие дырки в большом разорванном куске металла. Чем дальше идёшь по коридору Пантеона, тем все больше и больше становились эти машины. Со стволами, похожие на трубящий хобот слона, смешные и угловатые, и не верилось, что они когда-то могли убить одним выстрелом всех жителей моего Пелопоннеса. Вот аналог бомбы, которой однажды разрушили и погубили целый японский город. Если одно убийство ужасает, то убийство целого города вводит в ступор и кажется чем-то абстрактным.