Александр Мирер – Мир приключений, 1969 (№15) (страница 134)

Но Мод уже была не в состоянии испить эту новую горькую чашу: едва дослушав до середины, она лишилась чувств и слегла.

Теперь мы в полной мере познали трагедию человеческой души.

Вот текст записки Джеффриса:

Перенести с этих лент в тетрадь хаотическую полемику с профессором Брауном я уже не в состоянии. Силы и терпение ко всему иссякли. Выражаю миссис Мод Джеффрис и миссис Веронике Белл глубокую признательность за их доброту и чуткость.

ЧАРЛЗ ДЕЙВИС

Миссис Белл доверила ленты директору нашей газеты. Группа спецкоров занимается подготовкой их к опубликованию в вечернем выпуске.

Из вечернего выпуска «У рубежа» от 15 июля

Предлагаем вниманию читателей обещанный материал (см. утр. вып.). В нем выясняются обстоятельства, связанные с «операцией № 2» — операцией, медицински великолепной и непревзойденной, дерзко задуманной и блистательно выполненной.

Тексты фонофильмов печатаем в натуральном виде — без редакторской обработки. Знаки препинания и некоторые ремарки (в скобках) принадлежат, разумеется, нам.

Тексты даем отдельными фрагментами: полемика двух лиц, покончивших с собой в течение пяти дней, слишком длинна в целом, громоздка и не все в ней существенно.

От собственных комментариев, как и до сих пор, воздерживаемся, оставляя их на усмотрение читателя.

Снабжаем эту своеобразную полемику фигуральным заголовком:

— ...Я осмелился побеспокоить вас, профессор, для очень серьезного разговора. И очень трудного. Поэтому я хотел бы просить вас разрешить мне говорить и ставить любые вопросы прямо. И совершенно откровенно.

— Готов выслушать вас и по возможности отвечать. Я ожидал подобного разговора. Раньше или позже, но он был неизбежен.

— Я знаю теперь все, профессор. Обе трагедии — свою и Джеффриса. Я понял, уважаемый профессор, что вы сделали. Теперь хотелось бы узнать все обстоятельства дела.

— Вполне естественно. Это ваше бесспорное право.

— И узнать я должен чистейшую истину. Какой бы она ни была. Вы скрывали ее и, извините, обманывали меня.

— Мы были вынуждены это делать. Ошеломить вас горькой правдой? Сказать о вашей ужасной гибели? Об операции, в результате которой вы попали в такое положение? Это ни в коем случае нельзя было допустить. Это означало бы нанести вам жесточайший удар, вызвать непоправимый шок. Оставалось только ждать, пока вы сами в конце концов догадаетесь, — иного выхода не было. А тем временем, рассчитывали мы, вы постепенно свыкнетесь, освоитесь со своим новым положением. И тогда ваша реакция на свершившееся будет уже не так остра. Вас интересует, конечно, зачем и как мы это сделали?

— Зачем — это мне ясно: великий эксперимент.

— Рад, что вы поняли это. Легче будет разговаривать. Ибо, судя по вашему вступлению, вы намереваетесь предъявить мне претензии.

— Да, претензии, с вашего разрешения, профессор.

— Отчет я обязан дать вам. Но откуда претензии? По-видимому, вы не совсем верно представляете себе картину.

— Думаю, что не ошибаюсь: вы из частей двух дефектных машин собрали одну годную. Не так ли?

— Примерно.

— Я преклоняюсь перед вашим искусством. Грандиознейший эксперимент. Свидетельствую своей персоной, что он дал потрясающий результат. Фантастический, гениальный эксперимент.

— Даже так? Совсем хорошо.

— Нет, профессор, совсем не хорошо. У этого эксперимента, как бы замечателен он ни был, есть оборотная сторона. Порочная. И я оказался его жертвой. И не только я.

— Жертвой?.. Вас настигла ужасная гибель, ваш организм вышел из аварии, как из мясорубки, практически он был уничтожен, только мозг каким-то чудом уцелел, и тогда свершилось еще большее чудо — вам дали вторую жизнь. Поэтому вы оказались «жертвой», за это вы в претензии?

— Да, за это, профессор. Да, катастрофа стоила мне жизни. Я безвозвратно потерял ее. Да, чудотворец дал мне вторую жизнь. Но какой ценой! И какую? Совершенно нестерпимую. Во сто крат лучше вовсе не жить, чем так — в таком виде и качестве. Вы дали жизнь физиологическую. Но эксперимент был проделан не над кроликом. У человека есть еще психика. Так что возникает вопрос моральной ответственности экспериментатора.

— Ответственности за возвращение к жизни? Парадоксальная постановка вопроса.

— В моем беспрецедентном случае все сплошь парадоксально, все мое существование. Прежде всего, представьте психологию здорового молодого человека, очутившегося в старом, подержанном теле. Да еще с отвратительной заплатой — со «свинским», по выражению Джеффриса, сердцем.

— Ваша претензия по меньшей мере удивительна. Я представляю себе психологию человека, которого пожар лишил всего и оставил голым. Люди приютили обездоленного и дали ему одежду, хотя старую и поношенную. Какая была. Но вполне пригодную. Может ли человек быть в претензии в подобных случаях?

— Но мой случай не подобен. Единственный и исключительный. Тут речь идет о самой жизни.

— Тем более. Я исходил из непреложного биологического закона: жизнь есть благо. Лучше жить как-нибудь, нежели оставаться в смертном небытии. А если лишение человека жизни — злодеяние, то обратное должно считаться гуманным.

— Простите, профессор, но в моем случае злодеянием оказалось возвращение к жизни. Гуманнее было бы сжечь мой мозг в крематории вместе с моими останками. К несчастью, вы сумели вживить его в какую-то оболочку и возродить в нем мое сознательное человеческое бытие.

— И это вы считаете злодеянием?

— Да, профессор. Для подопытного ваш эксперимент обернулся злом. Я познал свою трагедию и трагизм своего нового, жалкого существования. Чародей выступил в роли злого гения, Мефисто. Он сыграл со мной злую шутку — воскресил меня на муки. С позиций гуманизма такой эксперимент вообще бессмыслен. Погибший не горюет по поводу своей гибели. Оставаясь мертвым, я не страдал бы. А вы заставили меня переживать мое страшное горе. Я глубоко несчастен.

— И вы не испытываете никакой радости бытия? Совершенно?

— Абсолютно. Физиологически результат эксперимента, как я признал, безукоризнен. Но вы не учли, профессор, сложное душевное состояние человека, мозг которого попал в чужое тело.

— Наивный упрек. Нам в полной мере известно, какими сложнейшими психологическими производными чревата проблема трансплантации головного мозга. Для врача это элементарно. Мы предвидели даже такой поворот: синтезированный нами квазигомункулус, когда он восстанет из пепла и воспрянет духом, может предстать перед нами грозным истцом и даже прокурором. Мы все учли. И сознательно на все пошли. Противное означало бы отказ от эксперимента.

— Вы смело пошли на все, а пожинать горькие плоды эксперимента выпало на мою долю. На вас ложится моральная ответственность за те душевные муки, за тот душевный разрыв, которые я испытываю.

— Разрыва уж во всяком случае не должно быть: весь ваш душевный мир целиком остался при вас. Именно душа, то есть личность, сознание, ваше «я» переселены нетронутыми.

— Но вместе с тем — и даже именно потому — произошло трагическое раздвоение индивидуальности. Каждый Джексон всегда был и оставался одним и тем же Джексоном. И для себя, и для других.

— Для других — не всегда. Человек может скрываться под подложными документами. Или играть роль на сцене, к чему вы, конечно, привычны.

— Но во всех случаях подлинная личность установима. Я же скрываюсь в подложном теле. Я вынужден всегда играть чуждую мне роль в несмываемом гриме. Здесь истина неуловима. Потому что она двойственна. И эта двойственность моего существования трагична. Я раздираем ею. Для внешнего мира я Джеффрис, хотя и «выживший из ума». Для себя — Дейвис, но выживший из тела. Тяжело всегда быть в чужом доме, спать в чужой постели, ходить в чужом платье. Но совершенно невыносимо всегда жить в чужом теле. Да еще в плохом.

— ...Как вы додумались до этого?

— Я долго ломал голову над загадкой — почему после операции я стал так похож на Джеффриса? И куда он девался? Невероятно жуткое чувство охватило меня, когда я внезапно понял, что он никуда не девался, я увидел, где он. С содроганием и безмерным отвращением ощутил я тогда свое новое, ветхое тело, до моего сознания дошло, что оно и есть Джеффрис. Теперь оно принадлежит мне, теперь это я, это мое «я» в нем. И уж вовсе ни с чем не сравним ужас от вывода отсюда: вы убили Джеффриса. Я живу в покойнике. Меня вселили в чужой труп. Труп убитого.

— Та-ак. Что вы еще поняли?

— Еще более страшную для меня истину. Я понял причину, которая могла побудить вас произвести эту двойную операцию. По-видимому, я погиб при аварии: грузовик раздавил меня насмерть. Но головной мозг остался, очевидно, жизнеспособным.

— Воздаю вам должное: разумные, тем более для неспециалиста, правильные заключения. Но почему вы решили, что мы убили Джеффриса?

— Потому что я сообразил, что пересаживать можно руки, ноги, почки, легкие, сердца — что угодно, но не головной мозг. Убрать из черепа мозг — значит убить человека. Пересадить в его череп чужой мозг — это то же самое: убить его. Потому что тогда этот человек будет уже не им, а кем-то другим — тем, кому принадлежит пересаженный мозг. Плохой мозг нельзя, как сердце или почки, заменить хорошим. Так это?

— Так, Не может существовать «донорского мозга». Это понятие в принципе абсурдно. Я слушаю вас дальше.