Александр Михайловский – Чаша гнева (страница 16)
- Да, - сказал будущий товарищ Сталин, доставая из пачки еще одну папиросу, - у меня никогда не было братьев, и вот теперь благодаря вам их стало сразу двое. Ну что же, встретимся и поговорим. Думаю, что эти рекомендации не чужих для меня людей будут стоить даже больше, чем все остальное вместе взятое...
- Не торопитесь считать своих братьев, товарищ Коба, - мрачно произнес я. - Я иду напролом и раздаю удары, не соизмеряя силы, потому что для меня ваш мир - это не более чем проходное задание, с которым требуется покончить как можно скорее. Впереди меня ждет мир сорок первого года. Там советский народ под руководством еще одного товарища Сталина отражает нашествие технизированных германских варваров, ополоумевших от чувства расовой исключительности. Там, в моем прошлом, из молодых людей двадцать первого - двадцать третьего годов рождения выжило только три процента, а всего в ходе войны погибло двенадцать миллионов бойцов и командиров, и еще тринадцать миллионов гражданских. Чтобы не опоздать на это рандеву, тут у вас я готов сносить упрямые головы пачками, неважно, будут это революционеры или контрреволюционеры, и никого и ничего мне не будет жалко, кроме несчастного страдающего простого народа. Человек, продолжающий разрушать государство, в котором он уже взял власть, подобен тому, кто поджигает собственный дом. Это либо безумец, либо дом на самом деле не его. Приготовьтесь к тому, что вслед за Троцким и Свердловым во тьму внешнюю полетят и другие деятели, стоит им хоть в малейшей степени воспротивиться моим действиям. И то же самое я хочу сказать о тех деятелях с противоположного фланга, что долдонят про некий союзнический долг. А о долге перед своей страной они забыли, тем более что и союзники у России в Империалистической войне были такие, что с ними не надо и никаких врагов. Когда я уйду сражаться на главной войне нашей истории, здесь у вас должны остаться сильная, единая и неделимая Советская Россия и ее вождь товарищ Сталин...
- Постойте, товарищ Серегин! - воскликнул будущий Отец Народов. - А как же товарищ Ленин?
- А товарищу Ленину, - вздохнул я, - в ближайшее время придется перейти на чисто теоретическую работу, а иначе деятельность на посту председателя Совнаркома убьет его за пять лет, и последние полтора года существования разбитого параличом полутрупа будут страшными, как адские муки, начавшиеся еще при жизни. С соответствующей исторической литературой, описывающей период болезни товарища Ленина, мы вас ознакомим. Наши медики обследовали его брата-близнеца из четырнадцатого года и сделали вывод, что при продолжении такого образа жизни, как сейчас, никакие медицинские манипуляции не смогут изменить ситуацию с его здоровьем. Сегодняшний приступ, который вы сами наблюдали, это еще не приговор, но уже первый тревожный звонок. Чем раньше вы смените своего учителя на посту главы советского правительства, тем дольше он проживет и больше успеет сделать как теоретик. Понимаете меня?
- Да, товарищ Серегин, - кивнул Коба, - я вас понял. Если товарищ Ленин сам выскажет желание передать мне обязанности Предсовнаркома, то я впрягусь в этот адский воз и потащу его без единого стона.
- Иного ответа я от вас и не ожидал, - сказал я. - А сейчас идемте, кажется, товарищ Ленин и господа дипломаты сумели составить взаимоприемлемый проект мирного соглашения в пределах очерченных мною рамок.
Семьсот восемьдесят третий день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский
Отправив господ дипломатов в Брест-Литовск перебеливать проект мирного договора и выслушивать военспецов, к тому моменту как раз вернувшихся с экскурсии по полевым лагерям моей армии, я проводил усталого, но довольного Ильича обратно к нему в кабинет.
- Вы, товарищ Серегин, - на стоя на пороге портала, сказал мне пока еще глава Советского государства, - сегодня сделали большое дело. Этот фон Кюльман был как шелковый. Одних угроз неограниченного насилия для этого, как мне кажется, было бы маловато. Вы не подскажете, в чем там было дело?
- Если отбросить привычку европейцев хватать все, что плохо лежит, - хмыкнул я, - это договор действительно взаимовыгодный для обеих стран. Сейчас вопрос выживания Германской империи находится на Западном фронте и каждая дивизия, каждый полк и даже каждый солдат, пребывающие в любом другом месте, уменьшают и без того невеликие шансы императора Вильгельма свести войну хотя бы вничью. Если бы речь шла только о французах и англичанах, то немцы еще побарахтались бы, но два миллиона американских солдат - это очень тяжелая гиря на весах войны. Нам страны Антанты тоже не друзья, а лютые враги. Если они победят Германию, и при этом у них останутся ресурсы для продолжения боевых действий, то неизбежна попытка интервенции...
- Вы сказали «нам», товарищ Серегин? - удивленно спросил Ильич.
- Конечно, «нам», товарищ Ленин, - ответил я. - Я не считаю советское государство для себя чужим и просто не хочу, чтобы оно оказалось обременено врожденными болезнями, которые и убили его в моем мире. К различным формам русской государственности в предшествующих мирах мое отношение было не в пример более отстраненным. Чем ближе по временной шкале я оказываюсь к своему родному миру, тем более личным становится мое отношение к существующему там русскому государству. Когда-то Архимед сказал: «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю». Вам такая точка опоры дана, и не стоит превращать ее в жидкую грязь. Мировая Республика Советов, которой вы грезите, может начинаться только с Советской России, и более ни с чего другого.
- Маркс бы с вами поспорил, ну и черт с ним, с этим Марксом! - экспрессивно воскликнул Ленин. - Вопрос только в том, как объяснить столь радикальные изменения нашей политики товарищам по партии, а покойнику Марксу объяснять что-то уже бесполезно. Не поймет.
- Ваш младший брат-близнец, - сказал я, имея в виду Ильича из 1914 года, - по аналогичному поводу сказал, что чистый марксизм надо оставить меньшевикам для того, чтобы они игрались с ним в песочнице, а большевизм нуждается в новой теории, правильно объясняющей все социальные явления в человеческом обществе. У вас тут это решение назрело и перезрело. В науке, когда натурный эксперимент опровергает теоритическую гипотезу, меняют теорию, а в религии, где нет теорий, а есть догмы, подвергают анафеме экспериментатора. В моем прошлом вы, товарищ Ленин, в полный рост напоровшись на несостоятельность марксистской теории, занялись тактическими маневрами на местности, объявив свою Новую Экономическую Политику «временным явлением». Так политическая практика начала расходиться с теорией, иногда даже радикально. Ваш ученик Коба, который, приняв у вас власть, окончательно превратился в товарища Сталина, продолжил ту же практику, впрочем, признав, что никакой теории у советского государства нет, а есть догматика, что совсем не одно и то же. Ну а когда умер и он, к власти пришли люди, которые на местности маневрировать не умели и не хотели, а вместо того все стали делать «по науке», что в итоге привело к краху советского проекта и реставрации капитализма.
- Так-так, товарищ Серегин, - Ленин фирменным жестом заложил большие пальцы рук за проймы жилета, - а теперь позвольте узнать, когда и при каких условиях товарищ Коба признал отсутствие марксистской теории?
- Это случилось почти сразу после второй мировой войны, которую у нас называли Великой Отечественной, - ответил я. - Тогда Советский Союз, разгромив сильнейшую из империалистических держав, твердо встал своей ногой в Европе, а в Китае взяли власть местные коммунисты. Казалось, второй этап Мировой Революции стал свершившимся фактом, но в мировом коммунистическом движении нарастали разброд и шатания. Первой из советского лагеря сбежала социалистическая Югославия, точнее, ее главарь Иосип Броз Тито, вторым на очереди должен был стать Китай, чей вождь Мао, снаружи красный, внутри белый, как редиска, был себе на уме. Система социализма, даже не успев оформиться, уже начала трещать по швам, и ни о какой стратегии подготовки к третьему этапу Мировой Революции не шло даже речи. Именно тогда ваш лучший ученик в сердцах сказал: «Без теории нам смерть», но сам никакой теории создать не успел, ибо его заедала рутина противостояния социалистической и империалистической систем. Да и не перебить ему было политического веса товарища Ленина, который сам не стал менять или отвергать догмы марксизма, тем самым освятив их своим авторитетом.
- Да уж, и не поспоришь, - выслушав меня до конца, вздохнул Ильич. - В свое оправдание могу сказать, что товарища Ленина после Гражданской войны тоже заедала рутина и оглушала какофония мнений товарищей по партии, да и здоровье уже было не то. А теперь, товарищ Серегин, мы хотели бы услышать ваши предложения.
- Командирский костяк моего кавалерийского корпуса, - сказал я, - пришел из очень интересного мира, где под влиянием моих коллег, в дальнейшем именуемых «Старшими братьями», товарищ Ленин все же совершил свою теоретическую революцию в коммунистическом движении, отбросив нежизнеспособные догмы чистого марксизма во тьму внешнюю, что весьма благотворно сказалось на мировом коммунистическом движении. Но из того мира к нам не попало ни одной книги, только живые люди, настоящие коммунисты, верные бойцы за дело Ленина-Сталина, и их младшие товарищи, члены ленинского коммунистического союза молодежи. Сейчас я предлагаю вам направить товарища Кобу ко мне в Тридесятое царство - как вашего полномочного представителя и для обмена опытом между коммунистами различных миров. Потом, когда мы утрясем вопрос с правильным Брестским миром, для лечения и повышения квалификации в Тридесятое царство отправитесь уже вы, оставив будущего товарища Сталина вместо себя исполняющим обязанности председателя Совнаркома. Про этого человека я могу сказать, что в зависимости от обстановки он может менять свои мнения, но никогда не меняет убеждений.