Александр Мелихов – Каменное братство (страница 62)

Мне это не понравилось. Недостойно строителя Тадж-Махала загнуться от гнойного мешка. Вот если Подземные Дервиши, оберегая свою тайну, отсекут мне голову ударом ятагана и закопают в своих таинственных бескрайних подземельях – это будет стильно! Прямо зачесалось поскорее с ними свидеться, пока не приключился какой-нибудь новый конфуз.

И все-таки вынырнуть из боли и тревоги не так уж плохо.

Столица Македонии город как город, только крепость за рекой – Скопско Кале – отзывается поэзией. Вообще-то для меня это убожество – «человек как человек», «город как город», – но в своем размягчении я поглядываю на тутошние дома как дома довольно снисходительно.

Вывески иной раз и понятны: очна оптика, модный крояч, ковач-оштрач – ничего особенного: кует и острит.

Но вот что машка фризер это мужской парикмахер, никогда бы не додумался. Или извршител – извращитель чего?

Хлеб – леб, понятно. Но почему тушеное месиво из белой фасоли называется тавче-гравче, одному богу ведомо. Из-за примеси латинских букв jована невольно читается как ёбаха. Латинский шрифт на зеленой футболке, обтягивающей пампушистую грудь, уже кажется родным: LOVE–76 (люблю семьдесят шестерых, машинально перевожу я). Зато через блюдо «шпагети» я обнаруживаю связь между спагетти и шпагой.

Групация, тутунска банка – наверно, табачный банк, раз по-украински табак тютюн. Но в самый обидный тупик ставят серьезные плакаты, в которых каждое слово почти что понятно: за добро варенье и подобар метаболизам.

В домашней жизни все проще. Вход – влез, выход – излез, двери – врата, толкай – туркай, фрукты – овочи, чеснок – лук, яблоко – яболко, груша – крушка, бутылка – шише, так отвечает жена, когда муж просит на бутылку. Ложка – лажица, было бы забавно, если бы тысячу лет назад я не спрашивал у Ирки в Новгороде, почему ложка называется лжица. И она ответила с невыразимой нежностью: это ложица…

И сразу подступили слезы. Когда же это кончится?..

Нет-нет, пусть подступают, не будет слез – не будет ни жизни, ни любви. И все-таки жизнь не должна состоять из одних слез.

Или должна?

Шоколадный поп-корн зовется просто и выразительно – чоколадни пуканки, печенье-колачинья явно дружит с калачом, а наше печенье с их жареным мясом. Спина-назад понятно с чем, и палец-прст тоже – с перстом. А вот омилена-любимая никак не тянет на Ирку, разве что на Виолу – она и правда ужасно милая.

Как все люди на земле, македонцы жаждут быть воспетыми, и что обиднее всего – уже есть и песня, прогремевшая громче некуда, про македонскую победоносную фалангу, – и славянские македонцы изо всех сил стараются убедить хотя бы себя, что самые победоносные из эллинов – их пращуры: на центральной площади исполинский Александр Македонский с мечом в руке на вздыбленном бронзовом коне скачет в бессмертную славу среди салютующих струй, окруженный чужими царями на беломраморных тронах и чужими бронзовыми полководцами на смирных выезженных жеребцах, которых македонцы тоже стараются загнать в свое стойло. (Центральный памятник Виола называет просто Лошадью – лошадь для нее интереснее Медного всадника.)

Улица Ацо Караманов сама пытается идти в лиственную, всю в камуфляжных темных пятнах и полосах хвои гору, и мы бредем к нашему временному дому по пыльной жаре, стараясь хотя бы в тенистых дворах меж домами-коробами укрыться от созерцания каменных ящиков, ящиков, ящиков… И такая охватывает отрада, когда наткнешься на чудом уцелевшую черепичную развалюху среди крошечного садика.

Да, да, тысячу раз да: воспеть хижину проще простого, ящик или аквариум – никогда. Но тупицы преследуют и растаптывают все, во что человек вложил хоть искру выдумки.

– Может быть, здесь было землетрясение? – Виоле не хочется жить в мире, в котором заправляют тупицы.

– Какое землетрясение может сравниться с деятельностью строителей нового мира? Землетрясения и пожары в сравнении с ними просто хранители культурного наследия.

Моя взопревшая, как и я, спутница, в огромных темных очках напоминающая умную стрекозу, гораздо больше поглощена все-таки конспирацией: время от времени она смотрится в зеркальце, чтобы, не оглядываясь, убедиться, что слежки за нами по-прежнему нет. И все же раз в полчаса она наставляет меня, чтобы один я никуда не выходил, она слышала по телевизору, как убили Бандеру – прыснули в лицо какой-то отравой. Мне это кажется чепухой, но все равно приятно почувствовать себя столь значительной персоной.

– Им выгоднее меня не убивать, а через меня выйти на след Подземных Дервишей, – для поддержания игры возражаю я, но мою защитницу голыми руками не возьмешь.

– Ты не знаешь исламистов, зая! Для них убить неверного – самое хорошее дело.

В итоге, когда улицами КАПЕШТЕЦ и ПИТУ ГУЛИ мы добираемся до нашей прохладной двухэтажки, мне уже снова хочется побыть одному. Виола скрывается в душе, а я ускользаю на горячую улицу. И тут же немножко обмираю: что-то мне не попадался на глаза мой квантовый пылесосик…

Рядом с нашими чемоданами его и впрямь не было. Стекавшие по лбу горячие струйки пота заледенели: фонендоскопчик-то восстановить можно, но на это потребуется месяца три-четыре, а Дервиши за это время вполне могут устроить секир-башка: а, гяур лукавый, тенге взял, а теперь выкручиваешься?..

Я начал стучаться в душ костяшками, с трудом удерживаясь, чтобы не замолотить кулаками. К счастью, чуткость моей Пампушки пришла мне на помощь и здесь: шум ливня стих.

– Чего тебе, зая?..

– Ты не видела мой фонендоскоп?

– Я его на всякий случай в стенной шкаф спрятала!

Уф-ф… Оказывается, мне не так уж и хотелось знакомиться с ятаганами поближе.

Узеньким переулком меж укрытыми за деревьями довольно шикарными, хотя и без выдумки, виллами (смотреть на цветы я не могу по-прежнему) я пробираюсь к шоссе. Сажусь в красный двухэтажный автобус – неважно куда, главное – в гору. Надпись на билете тоже намекает на что-то понятное до ломоты в висках: билетот поништи го во правец на стрелката или каj возачет. Но выхожу уже среди маленьких домов, в которых все родное вплоть до надписей на калитках: «Опасен пес».

Двигаюсь еще выше в заросшую гору по утоптанной дорожке, которая с каждым десятком шагов становится все уже, уже, то слева, то справа открываются проплетенные колючками бездны, и вот я карабкаюсь по узенькому руслу пересохшего ручья, глубоко прорывшему напичканную булыжниками и каменными пластинами, прошитую корнями землю, и мне в лицо тычутся то пучки зеленых игл, то когти сплетающихся кустов, и я уже опасаюсь остаться без глаз, тем более что русло часто взмывает вверх до того круто, что иной раз приходится переходить на четвереньки, и когда мне наконец приходит на ум, что спуститься будет не так-то просто, я понимаю, что для этого мне пришлось бы половину пути съезжать и оказаться внизу с головы до ног перепачканным и ободранным.

И я среди остервенелого птичьего щебета и редких брызг маковой крови (кровь земли, пробившаяся к небу, вспоминаю Пасынка Аллаха) продолжаю карабкаться вверх – авось куда-нибудь да выберусь.

И тут, как гром среди ясного неба, грянул гром, разом расколовший и небо, и землю. А за ним обрушился ливень – исламисты не дремали.

Ледяные струи секли бичами, но я не чувствовал боли, ибо уже скользил вниз по рыжему мылу, в считаные минуты обратившемуся в рыжий шампунь, и я уже лежал на брюхе, вбивши пальцы в ил и песок, а несущаяся с горы жидкая грязь молотила по мне камнями. Последний булыжник бухнул меня по темечку так гулко, что голова переполнилась звоном.

Боли я снова не почувствовал, только звон, но все-таки понял, что вот-вот сейчас меня оторвет и покатит – какие овраги и обрывы меня ждут внизу, я помнил смутно, но туда мне совершенно не хотелось. Я вырвал пальцы из грязи (меня тут же поволокло вниз), но, прежде чем мое тело успело набрать неуправляемую скорость, я ухватился за деревце на краю арыка и сумел выползти из остервеневшего потока на проросший кустарником склон.

Но даже и там путь наверх показался мне менее опасным. Цепляясь за кусты поближе к корню, переводя дух под деревьями, не замечая ни ледяных бичей ливня, ни жгучих скорпионов терновника, я карабкался и карабкался, пока не выбрался на большую поляну, откуда мне открылся исполинский крест, чья вертикаль напоминала железнодорожный мост, поставленный на попа. Но мне было не до крестов: оскользаясь по кипящей траве, я ринулся к скучному одноэтажному дому с выбитыми рамами. Ветхая деревянная дверь оказалась незапертой, и я, задыхаясь, ввалился внутрь.

Дом оказался без крыши и без пола, и у противоположной стены в совершенно сухой зеленой футболке стоял человек с прозрачной пластиковой бутылочкой в руке. Увидев меня, он набрал воды в рот и раздул щеки, чтобы прыснуть мне в лицо, как это делают гладильщицы, желающие увлажнить проглаживаемую скатерть.

Ночевали мы с моей начальницей службы безопасности на границе с Албанией на берегу необозримого горного озера в напоминающем фабрику плоскокирпичном византийском монастыре, под окошками которого всю ночь издавали пронзительные крики бесноватые, чью душу, невзирая на святое место, никак не желала покидать нечистая сила (крик петуха обратил их в царственных павлинов, попрошайничающих у кухни, словно простые куры). Я же попросил рыбу по-далматински: какая разница, с беконом, не с беконом – звучит интересно, это важнее всего. И пускай себе рыба пахнет копченой ветчиной – красивые звуки все перевешивают.