Александр Мазин – Ловцы душ (страница 62)
– Зря его позвали! – прошептала она сыну. – Худо будет. Ты сам-то глянь – у него полная котомка нечисти!
– Он эту нечисть напустит на нашего врага, – стараясь говорить уверенно, отозвался Богша.
– Если мы его уговорим, – пробормотал Валко.
Чужак подошел к воротам. Стали уже видны пестрые бусины, которыми была расшита его кожаная рубаха. Высокая ушастая шапка была надвинута низко на глаза, почти скрывая безбородое лицо. Зато на груди у шамана блестела подвеска из бронзы – хищная птица с человечьим ликом раскинула крылья. Таращится яркими, круглыми глазами, будто и впрямь смотрит!
– И у этого, гляди! – проскрипела старуха, хватая жесткими пальцами за руку Радушу, жену Бобра.
Та моргнула – и впрямь ей примерещился черный ворон у чужака над плечом. Мелькнул и исчез, но у Радуши чуть ноги не подогнулись. У того, кто пришел зимой за ее дочерью, тоже была хищная птица…
– В дом звать его не надо бы, – Радуша бросила умоляющий взгляд на большака. – Ведь скверна… Он уйдет, а нам тут жить…
– Из ума выжила? – мрачно ответил Бобер. – Попробуй-ка не пусти его! И в дом надо позвать, и накормить. И сама с ним ляжешь, если он пожелает.
– Что? – Лицо женщины окаменело от ужаса.
Большак подумал и тихо добавил:
– А девки все же пусть нынче у тетки сидят.
Он вздохнул и вышел со двора. Вслед за ним за ворота потянулись старшие мужчины и женщины рода – все, кто может говорить в общинном доме. Прочие вместе с ребятней остались во дворе, из-за ворот пожирая взглядами чужака. Вот старшие низко кланяются, вот приглашают колдуна войти в ворота. Тот проходит мимо, не глядя по сторонам, и бобрята расступаются, пятясь и опуская взгляды, и тут же впиваясь глазами в его спину.
Нойда молча вступил в пахнущую дымом и травами полутьму избы большака. Чтобы войти в услужливо распахнутую дверь, ему даже голову наклонять не понадобилось – он был невысокий, будто отрок.
Бобер за свою жизнь много где побывал и уже видал на торгу лопарей-рыбоедов. Но их колдуна встретил впервые. Однако о лопарских чародеях, говорящих с духами, в словенских землях были наслышаны. Те славились по обе стороны Ильмень-моря, а уж как их на севере боялись…
– Ишь ты, – прошептал позади большака его брат, – я-то думал, зрелый муж придет, а этот совсем малец…
Бобер шикнул на него, а сам подумал в смятении: «Да как бы не девчонка!»
Нойда на первый взгляд и в самом деле был невесть каких лет. У лопарей мужики и бабы одевались одинаково: кожаные рубахи, кожаные штаны, обереги на шее, нож на поясе. Но у этого из-под кожаной шапки вдобавок спускались на грудь две тонкие косицы. Бобер мысленно сплюнул. Бабьи косы, да еще навыпуск, пакость какая!
Ясное дело – у колдуна и должно быть все навыворот. Говорят, иные колдуны и родить могут, как бабы. Лучше даже не спрашивать, кого.
Когда нойда снял шапку, ясности не прибавилось. Длинные волосы низко свисали на лоб, скрывая глаза. Видны были только гладкий подбородок да обведенные черным губы. Скуластое лицо блестело, будто маслом смазанное. Чисто девка! Да только стать у нойды была не девичья. От мелкого лопаря веяло силой и твердостью – казалось, ударь, руку ушибёшь. Бобер, сам в прошлом кметь, про себя отметил, как нойда вошел во двор, как огляделся, войдя в избу… Но при нем не было даже сулицы.
«Конечно, зачем ему! Вот там его оружие, – большак покосился на котомку, в которой угадывалось нечто плоское и круглое. – Ему небось волки сами зайцев приносят…»
Узкие, будто прищуренные, глаза нойды остро поблескивали из-за волос. Да никто ему в лицо особо и не глядел. Нету здесь дурных – смотреть в глаза колдуну.
– Мир вашему дому, вене, да хранят вас благие боги, – проговорил нойда обычное приветствие и завертел головой, будто что-то отыскивая. По-человечески он говорил вполне понятно. «Вене» тоже было слово знакомое – так вожане и лопари называли всех словен, где бы те ни жили.
Как заговорил, тут все убедились – нет, не девица. И не мальчишка даже. Низкий голос, мужской, хриплый. Люди аж вздрогнули от неожиданности. И еще раз убедились – чужак из чужого мира. Бобер подумал было, что его жена была права, и он еще пожалеет, пригласив лопаря в дом. А куда деваться? Колдун делает, что хочет. Кто ему указ?
Нойда нашел взглядом очаг-каменку, поклонился огню, выбрал место рядом с ним, да и уселся прямо на пол, не обращая внимания на лавки вдоль стен и накрытый стол. Сел прямо, как палку проглотил. Одно колено поднял, положил на него локоть. На мягких кожаных сапогах-пимах были вышиты лапы с когтями. Большак помялся, потоптался и сел на лавку, за ним его брат и сыновья. Прочие остались стоять, стараясь быть незаметными.
Домовые духи тоже в страхе и смятении глядели на колдуна из темных углов избы. Не с ума ли сошли хозяева – звать в дом такого гостя?! И того, кто невозмутимо сидит перед очагом, и всех тех, кто явился вместе с ним? Или они не видят, кто сидит у чужака на плече, кто стоит за спиной? А самое страшное – те, кто тихо вздыхает, ворочается в котомке и поглядывает из бубна.
– Угощайся, не побрезгуй, дорогой гость… – набравшись храбрости, начала Радуша.
– Недосуг мне, – отмахнулся нойда и уставился на большака. – Ты, отец, меня призвал. Сказал, такая у вас беда стряслась, что с ней ни человек, ни колдун не могут сладить. Рассказывай.
Бобер вздохнул и запустил пятерню в седую бороду, собираясь с мыслями. Нойда достал что-то из поясной сумки, кинул в рот, принялся жевать. По избе поплыл терпкий травяной запах.
Наконец Богша покосился на жену, откашлялся и произнес:
– Мертвец украл у нас дочку.
Нойда кивнул, будто не услышал ничего особенного. Большак мрачно заговорил:
– Началось все еще той весной. Последние снежные бури прошли, уже появились проталины. Мои сыновья нашли раненого, полузамерзшего воина в овсяном поле, в глубоком снегу. С виду нурман… – Бобер будто бы хотел что добавить, но смешался и продолжал: – Как его занесло на наше поле, одни боги ведают. Старшая дочка, Славуша – она хорошо ходит за больными… Ходила, – поправился он. – Она выхаживала его всю весну…
– От чего он страдал? – спросил нойда. – От болезни или от раны?
– Да мы толком и не знали. Тогда не знали, – вновь поправил себя большак. – Сперва решили, что замерз, потом – что ослаб от голода. Тот нурман был ранен стрелой, но кровь не текла. А я решил, что рана уже затянулась. Старый я дурень! Рана от стрелы его вовсе не беспокоила. И не ел он толком… Все никак поправиться не мог, чахнул…
– Сколько дней он у вас провел?
– Долго тут торчал… До самого травня. Потом мы начали беспокоиться. С ним было что-то неладно. – Богша стиснул кулаки. – Мы уже почти догадались что, да сами себе поверить боялись! Не сбеги он, уж мы бы с ним разобрались!
– Но он ушел и увел Славушу! – воскликнул один из сыновей, жадно слушавших разговор.
– Я все верно понял? – поразмыслив и неторопливо пожевав свои сушеные травки, протянул нойда. – Вы подобрали раненого воина, поставили его на ноги, а он украл девушку?
– Все так, – свирепо сказал Бобер. – Не окажись он мертвецом…
– Ничего не так, – послышался тонкий голосок из угла.
Чужак покосился в сумрак. Там из-за высокой ступы робко выглядывала девочка-подросток.
– Славуша сама с нурманом сбежала! Она без памяти влюбилась в него, пока за ним ходила!
– Замолчи, глупая, уйди прочь! – краснея, цыкнула на нее мать. – Кто тебе говорить позволял?
Углы красивого рта молодого нойды насмешливо изогнулись. Бобра передернуло. Лопарский колдун был отвратительно похож на девушку.
– Почему вы решили, что воин был мертвецом? – помолчав, спросил лопарь.
– Да потому что… – приподнялся с лавки старший сын, уже с темной бородкой.
– Погоди, – отец положил ему руку на плечо, понуждая сесть. – Я сам скажу. Так было или не так, но ушли они. Я послал сыновей догнать и вернуть дочку. Мои сыновья – хорошие охотники. Они шли по их следам до самого моря. И вернулись в ужасе от того, что увидели…
Нойда сидел совсем неподвижно, будто заснул. Сладковатый аромат лопарских трав вплетался в запахи гари и дыма, сушеной полыни и мокрых шкур, сухого дерева и тревоги.
– Вот послушай, говорящий с духами, – наклонившись, вполголоса заговорил Бобер. – Есть одно место на берегу Ильменя, на мысу, там стоит скала. Высокая серая скала… Там даже трава не растет, и все в белом птичьем помете… Под этой скалой есть укромная заветерь…
Нойда задумчиво кивнул и вновь промолчал. Однако кое-кто заметил, что жевать он перестал.
– Это место считается проклятым у ильмян и у вожан, и, верно, у самих богов. Там никто не живет, и никто туда не ходит. Никого там нет, кроме морских птиц. Рыбаки, которых буря заносит в те воды, пропадают без вести.
– Вы там побывали? – в голосе нойды послышалось удивление.
Бобер замахал руками, словно отгоняя нечистых духов.
– Никто из нас даже близко не подойдет к той заветери! Но туда-то и вели следы мертвеца и моей дочери. Мои парни потом ходили к нашим волохам и вожанским колдунам, сулили им много даров, но те отказались помогать. Зато рассказали о тебе и объяснили, где тебя найти.
– Еще бы они не отказались, – буркнул Валко. – Видно, что-то знают о том месте…
Нойда кивнул. Но ничего объяснить и не подумал. Семейство Бобра в молчании ждало его слов.
– С той поры, как это случилось, прошло лето, – сказал наконец нойда. – Ваши сородичи уже собрали урожай. Листья опали. И только теперь вы пошли к колдунам, а потом позвали меня, несмотря на весь ваш страх. Почему сейчас? Вы недоговариваете, вене. Что изменилось с той весны? Что вы сказали, я услышал. О чем молчите?