Александр Мазин – Ловцы душ (страница 23)

– Другое дело, – ладонь охотника прошлась по русому затылку. – А батька тебя отпустит?

Малец испуганно посмотрел на старосту.

– Батька, отпустишь?

– Отпущу, а если нет, сам ведь сбежишь. Чего глаза тупишь, скажешь, не так? Ладно, пойду схожу за остальными, мирить вас буду.

Когда староста вышел, Стозар наклонился к уху мальца, нашептал:

– Сердце у тебя доброе, Корибут, поэтому на обиду так сильно отвечает. Несправедливости ты не терпишь. Только из-за этого озлобиться можно и что-то важное в себе потерять. Все люди ошибаются, Корибут, не позволяй из-за их ошибок злобой себе сердце отравить.

И снова погладил мальчика по голове.

Корт проснулся от прикосновения. Он как живую чувствовал руку своего пестуна у себя на затылке. Огляделся. Никого рядом не было, вся ватага мирно спала, даже Третьяк, назначенный часовым. Попадёт ему от Житомира.

Охотник перевёл дух, задумался: одобрил бы Стозар дело, которое он затеял вместе с купцом?

«Я хочу взять золото из могилы конунга, которого его же дружина убила. Кому от этого может быть плохо?» – успокоил себя Корт.

Но мерзкий голосок где-то на задворках сознания тихо проскулил:

«Ты сам-то в это веришь?»

С первыми лучами солнца челнок продолжил идти против течения, но поскольку притоки были мелкими, гребцы не утомлялись. Так продолжалось до тех пор, пока лодка не упёрлась в заболоченные берега хиленького ручья, через который очень кстати, а может специально, было перекинуто дерево.

– Вот и всё, дальше только пешком, – сказал Лузгай.

– Не завязнем ли, болота кругом? – опасливо спросил Ступка.

– Мы вдоль берега пойдём, и только в самый последний переход в болото повернём. Большой воды пока нет, да и год нынче выдался сухим, так что должны нормально пройти.

– Должны-должны, – проворчал Свей, – смотри у меня, смерд, в случае чего я гать из твоей туши сделаю.

Свей на протяжении всего плавания несколько раз задирал Лузгая. Это не нравилось Корту, не любил он, когда обижают слабых и тех, кто ответить не может, но вмешиваться не спешил: не хотел себе лишних неприятностей, да и северянин в своих выходках не переходил черту.

– Будет тебе, Свей, – осадил того Житомир, – я Лузгаю доверяю, выведет он нас куда надо. А пока бросаем якорь и выходим.

Ватажники один за другим поднимались на дерево и по нему сходили на берег, только Свей выпрыгнул на берег прямо из лодки и громко захохотал, озираясь, мол, видали какой?

От его хохота из камышей неподалёку снялась стайка уток, Корт не растерялся, лук у него уже был заряжен, и он подбил влёт двух птиц. Теперь засмеялись и захлопали в ладоши остальные ватажники, кроме Свея.

– Доброе дело. Третьяк, сходи за птицами.

Выуживать добычу из трясины глубиной по пояс пришлось самому младшему, но он справился. Дичь положили в корзины и с опаской продолжили путь по узкой полоске относительно сухой земли, но Лузгай оказался прав: через пару стрелищ берег стал шире и круче – ватага стала взбираться на холм.

– А вообще идти долго, до этого… места? – спросил Корт, шедший третьим, вслед за Лузгаем и Третьяком.

– Не больше поприща, но это если напрямую, а напрямик через болото я ни за что не пойду.

– Понятно, – буркнул Корт и утёр пот со лба.

От болот поднимался тяжёлый, душный жар. Воняло ряской и гнилью. И, что хуже всего, эти далёкие гиблые места кишели жизнью: кроме безобидных комаров и лягушек, дорогу несколько раз переползали гадюки, а может, здесь водится и кто поопаснее.

Привал устроили с наступлением темноты, развели костёр из дров, которые взяли с собой, и тех, что подобрали по дороге. Первым делом растянули над огнём одежду и обувь – просушить. Иначе беда.

Ночью ватажников тревожили только кулики и комары, клещей или пиявок, к счастью, никто не подцепил. Утром они продолжили путь по извилистой полоске сухой земли, уходящей плавно вверх. По бокам шуршали камыш и осока, постепенно запах гнили сменился более затхлым запахом торфа, а после полудня даже лягушки и кулики прекратили свой постоянный разговор. Ватага шла в тишине, по замершей будто в ожидании чего-то земле. Корт периодически оборачивался – на всякий случай запоминал обратный путь и не мог понять, что ему всё это напоминает. Только вечером на привале его осенило: это было очень похоже на то, как перед грозой замирает природа. Всякая живая тварь ищет укрытия, и воздух становится густым, хоть ножом его режь, а ещё тишина, настороженная такая, как говорил дед Стозар – тот, кто научил Корта держать лук.

Ватага шла весь день, делая короткие остановки, а на ночёвку устроившись только в сумерках. Вокруг росла небольшая рощица, не только гнутые тонкие ольхи, но и крепкие берёзы, раза в три-четыре выше человека. Чуткий нос Корта уловил тонкий запах малины и можжевельника, который отчасти перебивал затхлость торфа.

– Наконец-то! – Третьяк сбросил заплечный мешок и повалился на траву.

– Ну-ка, встал! – Свей отвесил юноше смачный пинок. – Не видишь, старшие ещё стоят. Побежал в лес собирать хворост для костра.

– Это же болото, – вмешался Ступка, – тут по одному ходить нельзя.

– Вот и сходите с Третьяком.

– Мы сходим, – не выдержал Корт, – если ты нас попросишь, а не прикажешь.

Свей медленно развернулся к нему, зацепил большие пальцы за пояс.

– Не любишь, когда тебе приказывают, словенин? – Он ощерился, демонстрируя щербатый ряд зубов.

– Свей, возьми Третьяка и сходи с ним за хворостом, Корт пойдёт со Ступкой, и будьте осторожны, – сказал Житомир, не глядя на своих, как будто ничего и не назревало.

Он даже не допускал мысли, что батьку могут ослушаться.

Свей демонстративно вынул секиру, провёл пальцем по ее лезвию.

– Пошли, молодой, поучу тебя, как правильно рубить северным железом.

Третьяк поплёлся за ним, а Корт и Ступка пошли в другую сторону. Бывший кузнец ходил по болотам не первый год, это было понятно каждому, у кого имелась голова на плечах, поэтому Корт пустил его вперёд. Почва под ногами была довольно твердая, и вскоре ватажники набрели на настоящий кустарник в человеческий рост, под которым нашлось немало сухих веток.

– Ты глянь, так и знал, что отыщу здесь что-нибудь, – воскликнул Ступка, – гляди.

В широкой ладони кузнеца лежал тёмный бесформенный ком, пористый, с несколькими изогнутыми «лучами», отчего он немного походил на снежинку, только «лучи» эти росли во все стороны и изгибались, как воск, стекающий со свечи.

– Крица?

– Она самая. К удаче находка.

– Ты что думаешь со своей долей делать? – спросил Ступка, подбирая очередную ветку.

– Купцом стану, а ты?

– А я кузнецом. Ты будешь мехом торговать, а я тебе наконечники для стрел ковать.

– Раз ты кузнец, зачем на такое дело к Житомиру подрядился?

Ступка враз погрустнел.

– Я тех, кто за Кромкой, не боюсь, меня кузнец-пестун[3] научил, сам понимаешь. Зато я мечтаю меч булатный выковать. Ты когда-нибудь видел булатный меч?

– Приходилось, – уклончиво ответил охотник.

– А я видел, – словно не слыша, заговорил Ступка с придыханием. В сумерках отчётливо было видно, как он мечтательно закатил глаза. – Мой пестун брал такой меч за рукоять и за остриё, прикладывал к загривку и сгибал, так что остриё и навершие касались друг друга, а потом отпускал, и меч выпрямлялся! Сам клинок весь в узорах – они на нём от тайного искусства появляются. Таким мечом можно и щит, и голову пополам одним махом разрубить. И ещё он холода не будет бояться, как синдские сабли. Разве не чудо?

– Да, хорошая вещь.

– Удивительная! – поддакнул Ступка. – Я своего пестуна просил и так, и эдак: научи, расскажи. А он всё отнекивался да хихикал, как сорока, мол, погоди, учись да присматривайся. Я ему что – юный безусый! – с горечью сказал кузнец, сжав собранные ветви так, что они затрещали. – Вот я и решил: раздобуду вдосталь серебра, куплю слиток, какой из Синда привозят, и сделаю меч. Всем мечам меч! И подарю его князю! Тот меня одесную посадит, и я для всей его дружины буду мечи ковать, оружие самое лучшее, все меня уважать будут, даже бояре будут мне кланяться. И женюсь я на княжеской дочери, и будет мой род самый славный.

Ступка всё больше уходил в свои мечтания, а Корт даже не знал, что обо всём этом и думать. С одной стороны, его новый друг вроде бы был добрым и открытым, а с другой, таким глупым и себялюбивым, что только диву даваться.

Прервал его мысли треск и отчаянный крик, в котором охотник мигом опознал голос Третьяка.

– Я первый! – Ступка отбросил в сторону хворост, первым побежал на крик, успевая тыкать перед собой тупым концом сулицы. Корт благоразумно предоставил ему эту честь, и бежал за ним след в след, с уже наложенной стрелой на луке.

Ступка кабаном продрался сквозь заросли дикой яблони, охотник нырнул за ним в просвет, и они увидели… настоящего кабана. Свей, за неимением копья, воткнул свою секиру в башку животному, но тот продолжал упорно загребать копытами, не обращая внимания на рану. Поршни[4] Свея предательски скользили по траве, кабан, словно опытный воин, пёр по дуге, нацеливая свои клыки в левый бок человека.

Увидев, что случилось, Ступка сразу метнул сулицу в бок животному. Острие копья погрузилось на всё железко в плоть, но кабан только свирепее захрюкал.

Корт тоже оттянул тетиву, но башку кабана почти полностью скрывала широкая спина Свея, стоявшего к ним вполоборота. Пока Ступка храбро спешил на помощь с одним плотницким топором, охотник крикнул: