Александр Майерс – Абсолютная власть 5 (страница 17)
В комнате повисло тяжёлое молчание. Никто не стал спорить. Лесков мрачно склонился над картой.
— Данные подтверждены? — спросил он коротко.
— Моими источниками — да, — ответил я.
Туманов снял очки, протёр стёкла.
— По нашим… внутренним каналам, картина схожая. Но масштаб… Вы уверены?
— Да. Кирасиры барона Кривцова, согласно слухом, были полностью уничтожены в одной атаке. Это говорит не только о численности, но и о качестве противника. И о наличии у него командования.
— Совет Высших, — процедил сквозь зубы Лесков, — предлагает создать рабочую группу и направить в район для оценки два эскадрона конницы и батальон пехоты. С «возможностью усиления при необходимости». Ситуация, по их мнению, требует изучения.
— Изучать будут пепел и трупы, — холодно констатировал я. — Пока они думают, противник укрепляется, питается захваченными ресурсами и открывает новые порталы. Вы, как офицеры, прекрасно понимаете, что такое инициатива. Мы её безвозвратно теряем.
— Мы её уже потеряли, барон, — с горечью добавил Марк Ильич. — Планы обороны центральных губерний не рассчитаны на вторжение с… извините, из воздуха. Чтобы перебросить достаточные силы под Тверь, потребуется минимум неделя. При условии, что сегодня же отдадут приказ. А его не отдадут.
— Почему? — спросил я, хотя знал ответ.
— Потому что для этого нужно признать, что угроза носит не локальный, а стратегический характер, — отчеканил Туманов. — Это повлечёт за собой введение военного положения, мобилизацию, переподчинение гражданских властей военным. Совет Высших на это никогда не пойдёт. Это подорвёт их контроль. Они скорее сдадут пол-империи по частям, чем позволят армии стать главным институтом в стране.
— Значит, нужно действовать в обход, — тихо сказал я.
Все взгляды устремились на меня с настороженным интересом.
— У меня неподалёку есть опытные люди. Они называют себя Чёрный полк. Он закалён в боях с этой нечистью в Приамурье и не только. Они сейчас под Ладогой и готовы выдвинуться в любой момент, — я обвёл собравшихся взглядом. — Но одного полка мало. Нужны люди здесь, в столице, которые понимают ситуацию и готовы действовать.
Арсений Лесков прищурился.
— Вы предлагаете мятеж, барон?
— Я предлагаю спасать Тверь и всю страну, — жёстко парировал я. — Мятеж — это когда идешь против законной власти. А что делать, когда законная власть своими руками губит государство? Называйте это как хотите. Я назову это долгом. У вас есть долг перед присягой? Или она давалась не Отечеству, а конкретным фамилиям в Совете, которые сейчас готовы сжечь страну, лишь бы не упустить свои кресла?
Лесков аж вздрогнул. Удар попал в цель.
— У меня есть план, — продолжал я. — Первое — оказать давление через все возможные каналы, чтобы под Тверь всё же были направлены адекватные силы. Не два эскадрона, а ударная группа из частей, наиболее готовых к войне с монстрами. Артефактные расчёты, боевые маги, отряды с опытом борьбы с аномалиями. Второе — начать подготовку обороны здесь, вокруг Петербурга, не дожидаясь приказа. Составить планы, выявить слабые места, создать резервы. Третье — найти в Совете и среди высшего генералитета тех, кто ещё не потерял рассудок. Заручиться их поддержкой или хотя бы нейтралитетом.
— И кто будет координировать эту… параллельную структуру? — спросил Туманов, вглядываясь в меня. — Вы?
— У меня есть опыт войны с этим врагом. У меня есть ресурсы — не безграничные, но есть. И у меня нет иллюзий относительно Совета. Мы будем делать то, что должно быть сделано, пока официальные лица препираются о процедурах. Когда кризис станет очевиден всем — а он станет, очень скоро — у нас уже будет план действий и кадры для его реализации, — ответил я.
Офицеры молчали, обдумывая. Риск был колоссальный. Это была прямая измена, если смотреть с точки зрения бюрократии. Но с точки зрения долга…
— Мой полк, — внезапно сказал Лесков, — готов отправиться хоть сейчас. Офицеры рвутся в бой. Они не понимают, почему мы здесь, а не там. Я не могу им ничего объяснить, кроме того, что старые пердуны боятся лишний раз заставить лошадей вспотеть, — он посмотрел на меня прямо. — Я могу обеспечить тесную связь с частью гвардейской кавалерии. Неофициально. Обмен разведданными. Возможно, проведём «учения» вблизи потенциальных угроз.
Марк Туманов вздохнул и снова надел очки.
— Я могу обеспечить… кое-какие корректировки в планах переброски, если такие приказы всё же поступят. Чтобы войска шли не в никуда, а в нужные точки. И составить реальную оценку того, что нам нужно для обороны Петербурга. Но, барон… если это раскроется…
— Если мы ничего не сделаем, империя падёт, — сказал я. — И нам всем будет не до карьеры.
Ещё несколько минут напряжённого обсуждения деталей, способов связи, имён тех, кого можно осторожно попытаться привлечь. И вот они уже не просто группа недовольных офицеров. Они стали ядром. Первым реальным альянсом действия в сердце парализованной системы.
Когда они покидали зал, я остался один у карты. На ней по-прежнему зияло кровавое пятно Твери. Но теперь у меня имелись не только тревожные мысли. У меня появились люди. Пусть пока немного. Пусть их влияние ограничено. Но это были люди дела. Те, кто предпочитал действовать, а не сидеть сложа руки в ожидании приказа, который никогда не придёт.
Это была маленькая победа. В условиях бюрократического коллапса — победа стратегического значения.
Я положил палец на карту, на Петербург. Следующий удар Мортакса мог быть направлен сюда. И теперь, хоть и с опозданием, начинали шевелиться те, кто готов был этот удар встретить. Не по указке сверху. По зову долга и здравого смысла.
И в этой тихой, неофициальной готовности было больше силы, чем во всех заседаниях Совета Высших, вместе взятых.
В конце рабочего дня в Дворянском ведомстве Альберт Игнатьев оставался в кабинете один. Он любил эти часы, когда огромное здание затихало, превращаясь в его личную крепость. Тишину нарушал лишь скрип его собственного кресла да шелест бумаг, которые он с наслаждением подписывал.
Каждая резолюция, каждый отказ, каждая санкция — были маленьким уколом в тело его врагов. Он чувствовал это почти физически.
«Базилевский, должно быть, уже получил мой отказ на выделение средств для ремонта дорог к его драгоценным блокпостам. Интересно, он уже бьётся головой о стену или ещё надеется? Надежда — такая милая, такая бесполезная штука».
Игнатьев откинулся на спинку кресла, любуясь отблеском заходящего солнца на полированной поверхности стола. Его руки, скрытые перчатками, лежали перед ним. Они больше не были символом боли и унижения. Они стали символом возмездия.
Каждый шрам напоминал ему о Муратове, о Градове, о всех тех, кто думал, что его можно сломать. И каждый отказ, подписанный сегодня, был шагом к их уничтожению.
Вставая, Альберт потянулся, чувствуя приятную усталость хищника после удачной охоты. Он надел пальто, поправил галстук перед зеркалом в углу кабинета. Отражение отвечало ему холодным, самодовольным взглядом.
«Да, Альберт Андреевич, ты прекрасно выглядишь. Как человек, который держит судьбы в своих руках», — подумал он.
В дверь неожиданно постучали. Вошёл стражник:
— Господин директор, машина подана. Но водитель говорит, что там какая-то небольшая неисправность, починят минут за двадцать. Может, подождёте в кабинете?
Игнатьев нахмурился. Неисправность? В его автомобиле? Это пахло либо вопиющей халатностью, либо… чем-то ещё.
«Чья-то неумелая попытка создать неудобство? Смешно».
— Не стоит, — отрезал он. — Я пройдусь пешком. До моей квартиры недалеко. Запри кабинет. И передай водителю, что если завтра утром машину не будет в идеале, он может искать другую работу.
Альберт вышел в коридор, его шаги отдавались гулким эхом в пустом здании. Мысли его уже бежали вперёд, к новым пакостям, которые можно было бы устроить Яровому.
«Пётр Алексеевич, скоро вы узнаете, что значит иметь долги перед казной. Особенно когда казна внезапно решает их востребовать… с процентами».
На улице было прохладно. Горели фонари, отбрасывая жёлтые круги света на асфальт. До квартиры Игнатьева было действительно недалеко — минут пятнадцать неспешной ходьбы. Он застегнул пальто на все пуговицы и двинулся, наслаждаясь тишиной.
Он свернул в узкий переулок. Здесь было темно. За спиной Альберт вдруг услышал шаги — и они были слишком быстрыми, слишком целенаправленными.
«Ну что ж. Уличный грабитель. Или пьяный мастеровой. Жалко его. Сегодня не его день».
Игнатьев не стал ускоряться. Он лишь незаметно ощупал в кармане пальто холодную рукоять небольшого револьвера — подарок от одного из поставщиков, желавшего «добрых отношений» с ведомством. Он редко носил его с собой, но сегодня что-то… инстинкт подсказал.
Тень сзади ускорилась. И в этот же момент из-за угла впереди вышли ещё двое. Лица скрывали низко надвинутые кепки и поднятые воротники.
«О. Так это не просто грабёж. Это визит. Весьма невежливый», — хмыкнул Альберт.
— Господа, — сказал он ровным голосом, останавливаясь. — Вы, кажется, ошиблись человеком.
Они ничего не ответили и одновременно двинулись на него. Игнатьев выхватил револьвер. Выстрелил, почти не целясь, в сторону ближайшего из двоих впереди. Грохот раскатился по узкому ущелью переулка. Один из нападавших ахнул и схватился за плечо, отступая. Они явно не ожидали такого решительного отпора.