Александр Майерс – Абсолютная Власть 4 (страница 36)
Я уже готовился к худшему, когда князь неожиданно покачал головой.
— Но я, Владимир Александрович, прежде всего слуга империи. А государству, особенно в таком неспокойном регионе, как Приамурье, нужна стабильность. Хаос, который принесёт с собой Игнатьев со своими методами, в конечном счёте, обойдётся государству куда дороже, чем правление Базилевского. Пусть даже последнее и будет несколько… самостоятельным.
Я замер, стараясь не выдать своего удивления. Это был неожиданный поворот.
— И что это значит, ваше высочество? — осторожно спросил я.
— Это значит, — Охотников понизил голос, хотя в комнате, кроме нас, никого не было, — что я не могу открыто вмешиваться в выборы. Я здесь как арбитр. Но я прошу вас: сделайте всё, что в ваших силах, чтобы Игнатьев не смог собрать нужное количество голосов в Дворянском совете. Обеспечьте победу Базилевского. Я со своей стороны… повлияю на некоторых господ. Очень осторожно. Так, чтобы никто не мог сказать, что Совет Высших давит на местное дворянство.
Я смотрел на него, пытаясь понять подоплёку. Это могла быть искренняя позиция государственника, осознавшего, что Базилевский — меньшее из зол. Или же тонкий ход, чтобы, поставив «своего» человека, сохранить над ним контроль через эту самую «услугу».
Но в данный момент причина не имела значения. Имело значение обещание поддержки.
— Понимаю, — кивнул я. — И благодарю вас за доверие, Василий Михайлович. Можете быть уверены, мы сделаем всё возможное.
— На этом и порешим, — Охотников снова взял свою чашку, давая понять, что разговор окончен. — Удачи вам, барон. И помните — я ничего не говорил.
Я вышел из резиденции и сел в автомобиль, приказав ехать обратно. В голове бушевал вихрь мыслей.
Это была победа. Тайная поддержка Охотника перевешивала все интриги Игнатьева.
Но, глядя на проплывающие за стеклом улицы Владивостока, я не чувствовал эйфории. Да, мы выиграли этот раунд. Возможно, даже решили исход политической битвы. Но главное сражение было ещё впереди.
Зубр собирал свою армию, и его сила росла с каждым днём. Политические игры вдруг показались мне детской забавой по сравнению с той тенью, что надвигалась на нас всех. Победа над Игнатьевым могла стать лишь тактическим успехом в куда более масштабной и страшной войне.
Готовиться к которой надо было начинать ещё вчера.
Глава 16
Пир
Альберт Игнатьев сидел в кресле своего кабинета, и тишина в комнате была гнетущей. Он смотрел в окно на сумеречный Владивосток, но не видел ни огней города, ни тёмных массивов зданий. Перед его мысленным взором стояли иные картины — провала.
Изящный, отточенный план Альберта дал трещину. Тот коллективный иск от купцов, который он с такой заботой подготовил, вложив в него немалые деньги и угрозы, был благополучно отправлен в архив.
В ответе за это был Яков Николаевич Наумов. Тот самый Наумов, который ещё недавно с таким жадным блеском в глазах слушал предложения Игнатьева за ужином. Директор Дворянского ведомства ясно дал понять, что считает иск несостоятельным. И даже намекнул, что подобные методы чреваты последствиями.
Он открыто встал на сторону Базилевского.
«Продажный ублюдок, — мысленно шипел Игнатьев. — Переметнулся к сильнейшему, едва почувствовал, что ветер переменился. Я тебе это припомню!»
Но Наумов был лишь частью катастрофы. Бронин, этот нищий идеалист, которого Альберт тщетно пытался запугать, провёл несколько публичных встреч и дал пространное интервью «Владивостокскому вестнику». Он не просто поддержал Базилевского, а прямо назвал его «единственным кандидатом, способным вернуть законность и порядок».
А за Брониным потянулись и другие. Граф Яровой, чьё слово имело вес среди военных и охотников за головами, также публично объявил о своей поддержке. И ещё несколько членов Дворянского совета, которых Альберт считал колеблющимися или даже своими тайными сторонниками, вдруг сделали громкие заявления.
Победа, которую он уже почти ощущал в своих руках, ускользала. Все его амбиции, все многолетние планы, вся тонкая, кропотливая работа — всё рушилось на глазах, разбиваясь о стену праведности Базилевского и холодной расчётливости Градова.
Ярость поднималась из глубины, сжимая горло. Игнатьев чувствовал её вкус — вкус пепла и горечи. Он вложил в эту кампанию всё. Свои сбережения, свои связи, свою репутацию.
Проиграть сейчас означало не просто потерпеть поражение. Это означало конец. Полный и окончательный. Градовы никогда не оставят его в покое, а без власти и статуса он станет лёгкой добычей для всех, кого он предал и обманул — а таких было множество.
В довершение всего, шпионы доложили, что граф Муратов встречался с Градовым, а затем вёл приватные беседы с несколькими ключевыми членами Совета.
«Что же, — с горькой усмешкой подумал Альберт. — Бывший хозяин решил подтолкнуть того, кто и так споткнулся. Следовало ожидать».
Сидеть сложа руки было нельзя. Все его изящные, сложные интриги провалились. Политика и подкуп не сработали. Пора было менять тактику. Пора принимать решительные меры. Жёсткие. Рискованные.
Но что такое риск по сравнению с крахом?
Градовы устраивали приём в своём поместье. Грандиозное мероприятие в честь победы в войне. Туда съедется вся элита Приамурья. Будет море выпивки, громкая музыка, всеобщее веселье.
— Отличная обстановка, — прошептал Игнатьев сам себе. — Идеальная, можно сказать.
Шумное, пьяное, расслабленное сборище. Все будут чувствовать себя в безопасности, празднуя триумф Градовых.
«Если нельзя выиграть честно… значит, нужно изменить правила игры, — решил про себя Альберт. — Если тебя не пускают в дверь, нужно вломиться через окно. Или… поджечь весь дом».
Он снял трубку стоящего на столе телефона. Каждый раз, трогая её лакированную ручку, Альберт ощущал удовольствие. Технологии — приятны, предсказуемы. Не то что чёртова магия.
— Слушаю, — ответил на той стороне хриплый голос.
— Есть задание, — коротко произнёс Игнатьев.
Николай Зубарев стоял неподвижно, словно изваяние, и смотрел, как умирает человек.
Это был один из тех, кого привёл Паук — отчаянный, озлобленный парень со шрамом через глаз. Теперь этот шрам был неразличим на фоне того, что творилось с его лицом.
Наёмник бился в агонии, его тело неестественно выгибалось, а из горла вырывались нечеловеческие, хриплые звуки. Кожа на руках и шее темнела, покрываясь струпьями, похожими на кору дерева. Но это была не кора — это была плоть, мутировавшая под воздействием тёмной магии, которую Зубр попытался в него внедрить.
Магия Земли, взятая из аномалии, должна была сделать человека живой крепостью. Вместо этого она превращала его в нечто уродливое и нежизнеспособное.
Раздался последний, отчаянный выдох, и тело замерло. Вокруг, в сумраке пещеры, столпились остальные члены банды. В их глазах читался ужас. Это был уже не первый, кто не выдержал «посвящения».
«Ничего. Пустяки, — пророкотал в сознании ледяной голос Мортакса. — Это лишь отсев слабого материала. Они — глина. Ты — гончар. Ты лепишь из них воинов. Не все куски глины подходят для работы. Рано или поздно получится! Ты сделаешь из них армию, достойную служить мне!»
Зубр молча смотрел на труп. Внутри него шевельнулось что-то похожее на отвращение. Но это чувство было тут же раздавлено тяжёлой, неумолимой поступью воли Мортакса.
Он был прав. Это был всего лишь материал. Расходный ресурс в великой войне, которую они готовились начать.
Но одного ресурса было мало. Нужен был успех. Яркий, зримый. Нужно было показать этим напуганным ворам и убийцам, что обещанная сила — не сказка, что игра стоит свеч.
Взгляд Николая медленно скользнул по толпе и остановился на тщедушной, съёжившейся фигурке.
— Крыс, — позвал Зубр, и его голос прозвучал как скрежет железа.
Тоша вздрогнул, будто его ударили плетью. Его глаза, и без того выпученные от страха, стали просто огромными. Он медленно выбрался из толпы и подошёл, дрожа всем телом.
— К… командир? — его голос сорвался на писк.
— Ты будешь следующим, — сказал Зубр, и в его тоне не было ни угрозы, ни ободрения. Лишь холодная констатация факта. — Ты получишь силу.
— Я… я не… — начал было Тоша, но Зубарев уже развернулся и пошёл вглубь пещеры.
Крысу ничего не оставалось, как пойти следом, отчаянно глотая ртом воздух.
Они подошли к месту, где из трещины в полу бил столб малинового, неестественного пламени. Это была аномалия Огня. Воздух вокруг дрожал от жара. От аномалии исходила мощная, хаотичная энергия.
«Огонь… Хороший выбор, — одобрил Мортакс. — Яростный. Неудержимый. Как и твоя месть».
Зубр повернулся к Крысу. Тот стоял, обхватив себя руками, его зубы выбивали дробь.
— Стой и не двигайся, — приказал Николай. — Это будет больно. Но если выдержишь — станешь сильным.
Он не стал ждать ответа. Вытянул обе руки — одну к аномалии, другую к дрожащему Крысу. Воля Мортакса хлынула через него, как ледяная река.
Зубр чувствовал, как дикая энергия Огня подчиняется ему, сжимается в его ладони в багровую сферу. Было тяжело — не просто контролировать, а вырвать часть силы аномалии и приготовить для передачи. Николай чувствовал, как его собственная сущность напрягается до предела.
В этот момент он с удивлением осознал — ему действительно важно, чтобы этот жалкий, трусливый человечек выжил. Не потому, что он испытывал к нему жалость. Нет. Ему хотелось, чтобы Крыс стал символом.