Александр Матюхин – Самая страшная книга 2018 (страница 76)
Ломцов коротал время за просмотром сериалов, чтением и сном. Проверил оставшиеся «моменталки», прибавив к восьми сотням – без малого одиннадцать тысяч. Радость от выигрыша была блеклой и мимолетной, «Большая игра» безжалостно высасывала из Захара почти все эмоции.
Седьмое «слияние» сделало в скуле три глубоких, неровных «стежка» недлинным USB-проводом, оставив концы болтаться снаружи. Восьмое – наискось запихнуло под кожу живота слегка приоткрытые ножницы.
Ближе к концу игры снова появился страх. Не сильный, но цепкий, постоянный… Небольшое облегчение дали три рюмки водки. На них Ломцов остановился, потому что для полного избавления от страха пришлось бы влить в себя всю бутылку, а напиваться он не хотел.
За час до последней черты Захар перестал бороться и лег на диван, неотрывно следя за секундной стрелкой часов.
Метровый Samsung был включен, на экране с пальбой и мордобоем выкручивался из передряги очередной сериальный то ли опер, то ли спецназовец. Картинка неожиданно пошла полосами, рябью – и пропала совсем.
«Надеюсь, телевизор никуда запихивать не будут… – нервно усмехнулся Ломцов, посмотрев на часы: ровно половина десятого. – Идиотская затея. Вон чайную ложечку пусть возьмут. Не по-о-онял… А это что такое?»
Телевизор опять ожил, но вместо заброшенного заводика, ставшего западней для атлетически сложенного силовика, на экране возникла небольшая грязноватая и скудно освещенная комната. Захар разглядел пару плакатов с иероглифами на стене, бамбуковую мебель, цветастые занавески с золотыми длинноусыми драконами, несколько коробочек из-под китайской еды на полу: жилище, скорее всего, находилось за пределами России. Картинка была статичной, как будто камеру водрузили на треногу, включили и оставили в покое.
В центре кадра находился мужчина, абсолютно голый, тучный, свесивший голову на грудь. Он сидел примерно метрах в трех от камеры, на коленях, сильно ссутулившись, неподвижно. Судя по длинным растрепанным и изрядно тронутым сединой волосам – человек был лет на двадцать старше Ломцова.
– Эй, мужик, – позвал его Захар неожиданно для самого себя, – ты чего?
Мужчина легонько качнул головой, как будто услышал вопрос, но ничего не ответил, оставшись сидеть в прежней позе. Казалось, что он сильно пьян или находится в полной прострации.
– Эй, что творится-то? – снова спросил Ломцов, скорее, не у человека на экране, а просто чтобы не молчать. – Мужик, ты меня слышишь? Э-э, а что это у тебя там…
Он поспешно слез с дивана, проковылял ближе к телевизору.
Всмотрелся.
– Твою мать…
Из левого бедра незнакомца выпирало что-то, крайне похожее на цоколь лампочки. Взгляд Захара судорожно запрыгал по обнаженному телу с той стороны экрана, выхватывая новые, не всегда хорошо различимые «объекты».
Часть маленького гаечного ключа, торчащего из правого запястья.
Нижняя часть небольшого тюбика зубной пасты или какого-нибудь крема, наполовину погруженного в шею чуть ниже левого уха.
Еще что-то темное, угловатое, сидящее между ребер, под правым соском.
Больше Ломцов ничего не разглядел, но нисколько не сомневался: остальные «объекты» в камеру попросту не попадают.
По экрану вновь побежали помехи, целиком скрывшие картинку. Захар стоял неподвижно, не отводя глаз от ряби, перемежающейся со «снегом», как будто чувствуя – это неслучайно, это еще не все…
Помехи шли недолго. Ломцов даже был уверен, что не ошибется, если скажет – сколько все это длилось.
Одну минуту. Столько, сколько длится «слияние».
Динамики телевизора выхаркнули перемежаемый воем крик на долю секунды раньше, чем вернулось изображение. Громкость была не особенно большой, но Захару показалось, что звук находится на пределе, даже за ним…
Ломцову захотелось забиться в самый дальний угол квартиры, спрятаться подо что-нибудь, стать как можно меньше, оглохнуть. Потому что так мог кричать только человек, испытывающий невыносимую, запредельную боль.
Незнакомец на экране бился в непонятном припадке, катался по полу, сминая коробочки: закувыркался по комнате сбитый ударом ноги стул. Черты лица, перекошенные страданием, были, несомненно, азиатскими. «Большая Игра» не знала границ.
Камера постоянно держала человека в ракурсе, следуя за ним как привязанная. Ломцов потрясенно следил за фигурой на полу, пытаясь сообразить, что заставляет несчастного так страдать.
И вдруг – понял. Точнее – увидел.
«Объекты» покидали тело азиата. Медленно, как будто их выталкивали изнутри, края ран расчертили кожу первыми струйками крови. Они тут же вытерлись о светло-голубой палас, красные мазки сделали корчившуюся на полу фигуру еще более жуткой.
Крик неожиданно сменился полузадушенным хрипом. На палас упал покинувший шею тюбик, и азиат запечатал рану основанием ладони, сдерживая кровь.
С коротким хрустом рассыпала осколки почти выбравшаяся из бедра и раздавленная неосторожным движением лампочка. Из правой голени лезли, неторопливо удлиняясь, два окровавленных штырька – палочки для еды. Небольшая статуэтка Будды жутко, до кости разворотила левую ягодицу.
Азиат быстро истекал кровью, омерзительно булькая горлом, красная пузырящаяся пена целиком скрыла губы.
Захар наблюдал за ним со смесью ужаса, жалости и отвращения, не отрываясь ни на миг, забыв про все. Зрелище неумолимо влекло, гипнотизировало…
А потом раны стали затягиваться. С непостижимой скоростью, прямо на глазах. Крови было все меньше, но человек на экране уже лежал неподвижно, на животе, широко разбросав ноги, лицом к Ломцову. Став похожим на измазанный красным бурдюк, в котором смутно угадывались очертания человеческого тела.
Захар с усилием отвел взгляд от мертвеца, посмотрел на часы.
Двадцать один час сорок три минуты.
Пять минут до последнего «слияния».
Ломцов понял, что после того, как они истекут, с ним будет то же, что и с азиатом.
Звякнуло разбитое стекло. Ломцов заставил себя взять лежащий на подлокотнике дивана смартфон, открыл новое сообщение от «БИ».
Там был улыбающийся смайлик. Точно такой же, как и в сообщениях, удаленных без малого семьдесят два часа назад.
– Какого хрена… – прошептал Захар.
Смайлик повернулся вокруг своей оси. А когда снова оказался передом к Ломцову, то был уже другим. Искаженным болью. Из-под него медленно растекалась лужица крови.
Захар отшвырнул телефон в сторону, лихорадочно раздумывая – что делать.
Четыре минуты.
«Не хочу, не хочу! – на глаза Ломцова выступили слезы, набравший силу страх остервенело рвал душу. – Не надо!»
Три минуты.
Он посмотрел в сторону окна. Выпрыгнуть, не ждать того, что предстоит? Второй этаж, может не получиться сразу наверняка, даже если сигануть головой вниз…
Две минуты.
Остается только нож в сердце: чтобы уж без осечки.
– Не… хочу… – выговорил Захар прыгающими губами. И заплакал, разом потеряв всю волю к сопротивлению. Навзрыд, глотая слезы, неистово желая только одного: чтобы остановилось время.
Минута.
Ломцов плакал. Ему очень хотелось жить.
Время вышло.
Последнее «слияние» началось.
Вернувшая Захара в сознание боль была дикой, захлестывающей целиком. Он чувствовал все сидящие в теле предметы, каждый миллиметр их пути на свободу. Время действительно остановилось, и эта пауза была до краев наполнена страданием.
Первыми тело покинули ножницы, взрезав только кожу, но Захару казалось, что это не так. Что сталь кромсает мышцы, из раны вот-вот полезут внутренности, неудержимо проскальзывая между ладонями. И он сомнет, раздавит их, корчась от боли на полу…
Левое колено курочили чем-то вроде раскаленной бормашины. Ключи выбирались из «скважины» крохотными рывками, проворачиваясь в ней. Кажется, Ломцов даже слышал негромкий хруст крошащейся кости…
USB-провод страшно искалечил скулу, протащив сквозь «стежки» больший разъем: медленно, без остановки. От монеты и авторучки кисть избавилась относительно быстро, и боль от их «ухода» на фоне остальной была почти незаметна…
Зато – штопором, в полдюжины оборотов выкрутилась из лопатки раковина, острые наросты разлохматили края раны. После первого же оборота Ломцову стало казаться, что «объект» не покидает тело, а ввинчивается еще глубже, собираясь разорвать легкое…
Экспандер стал единственным «объектом», который игра почему-то решила извлечь коротким, резким движением. Вспышка боли была такой, что Захар почти не сомневался – вместе с экспандером оторвалась и стопа…
Влажно, звучно лопнула кожа на плече. Тугой островерхий бугор щедро харкнул кровью, и рвущаяся на свободу флешка с силой вылетела из раны. Скользнула по линолеуму, оставив за собой короткий красный мазок, и скрылась под диваном.
Девятый «объект» – фигурный металлический магнитик с видами Нижнего Новгорода, глубоко засевший в локте, – раскачивался зубом, который дерут без наркоза. И, казалось, останется там навсегда…
Ломцов орал, иногда на несколько секунд сжимал зубы, пытаясь вытерпеть боль. Но запирать ее внутри, не давая никакого выхода, было еще хуже, и все повторялось. Сгинуть в спасительном беспамятстве не получалось, как будто игра умело держала его на пике страдания, заставляя прочувствовать всю боль, от начала и до конца.
Крови он почти не видел. В глазах постоянно темнело, Захар больше чувствовал ее ладонями: горячую, липкую…
А потом вдруг стало легче, еще немного, еще… Ломцов понял – все кончилось.