Александр Матюхин – Колдовство (страница 47)
Гена до слез обрадовался яркому небу, домам с огородами, зудящему столбу мошкары над головой. И деревянному зданию «Востоксамоцвета», рыже-серому гравию возле него, и разъезженному шоссе с коровьими лепехами, и сельпо с облезлым крыльцом.
О том, где был и что делал до того времени, когда в глаза хлынул солнечный свет, а в душу – возносившая вверх радость, Гена даже думать не стал. Если спросят, почему одежда влажная, а сам он отдышаться не может, то ответит, что опаздывал на работу и пришлось пробежаться.
Гена вошел в контору, тихонько, чтобы не заметили его задержки до полудня, пробрался к своему рабочему месту. Но напрасно остерегался: сегодня все были заняты обычными делами и на него просто не обратили внимания. Из разговоров он узнал, что пропал Воронцов, что получку привезут на день раньше, что скоро вернется начальник партии из Москвы.
Гена подивился слою пыли на его столе, протер все тряпочкой, переложил папки и амбарные книги, закрепил оторвавшуюся марлю на распахнутом окне. И занялся подшивкой отчетов, которых почему-то не стало меньше с первого дня его практики.
А после работы решил зайти в сельпо.
Все это он вспомнил, сидя на топчане в участке. Выходило, что Гена и впрямь тронулся умом. Временно, конечно, – ведь сейчас-то может здраво рассудить, где странные видения и где реальность. Чертова якутка, собравшийся прикончить его Воронцов, дважды убитый Аялка – это «таежное помешательство», которое иногда случается со здешним людом. Заботливая Улекса, контора, опорный пункт народной дружины, где он сейчас в заточении, – то, что есть на самом деле.
А вдруг?..
Но ведь можно проверить. Если Гена ничего не натворил, то сумеет спокойно выйти отсюда.
Он так и сделал.
Толкнул рукой дверь – она открылась, будто и не была заперта.
Прошел коридором, стараясь не попасть ногой в провалившиеся половицы.
Миновал пустой кабинет Петровича, из которого исчезли навесной шкаф, сейф и рукомойник.
Выбрался из-под обрушившегося дверного проема.
Зажмурился от яркого света.
Шагнул вперед и все-таки угодил в дыру на крыльце. Хрустнула кость, но боли Гена не ощутил. Вытянул ногу, заковылял дальше. Идти с переломом было трудно: весь мир как бы покачивался из стороны в сторону. Да еще мешала странная одежда – полы чудно́го кафтана, которому, судя по дырам и заплатам, было сто лет, волочились по земле. На глаза сползала кожаная шапка. Гена не стал заморачиваться, с чего бы это он так вырядился.
Все вокруг поменяло свой облик. Улица покрылась кустистой жесткой осокой. Вместо огородов – заросли молочая и таежных трав. Окна домов заколочены, сараи развалились.
Полное безлюдье ничуть не обеспокоило Гену. Показалось досадным лишь то, что он почувствовал едва заметное сотрясение земли. Как будто мир стал огромной хавсиду, которая в любой момент может швырнуть Гену неизвестно куда.
Он сунул руку в карман и обнаружил костяные фигурки. Это же для эвенкийской игры! Жаль, нет у него лопатки. Ну как так нет – вот она, привязана к поясу. С кем бы поиграть?
Гена добрался до конторы, на которой почему-то не оказалось вывески. Зато зарешеченные окна сохранили бурые от пыли стекла. Дверь распахнута, на крыльце – ворох почерневшей листвы. Но видно, что кто-то только что вошел в здание.
Рядом Гена увидел необыкновенный автомобиль, похожий на маленький автобус. Посмотреть на такой не доводилось даже в кино. Из открытой дверцы вырывались громкие, бьющие в уши звуки музыки и отрывистый речитатив на английском языке. Возле автомобиля стоял парнишка, его сверстник. Только вот, судя по одежде, он побывал за границей – в джинсах, яркой куртке. Ну или оделся во все заграничное.
Паренек вытаращил на Гену глаза, как будто увидел привидение. Потом на его лице попеременно отразились брезгливость и презрение.
Гена наугад вытащил фигурку из кармана. Она оказалась подобием незнакомца – в синих штанах, удивительных высоких ботинках, заграничных куртке и кепочке. Гена стал подбрасывать раскрашенную костяшку, лукаво глядя на паренька.
Долго ли этот модный незнакомец продержится на хавсиду?
Голодные
Глава первая, в которой Галя ломает заборы
Галя, зевая, рассматривала гусей, которые занимались своими гусиными делами и никакого внимания на припаркованную у сарая машину не обращали. Шушенков с утра не торопился. Галя неуверенно дотронулась пальцами до клаксона и перевела взгляд на дверь шушенковского дома, выкрашенную когда-то давно зеленой краской, но уже облупившейся и свернувшейся на солнце в бахрому, похожую на новогоднюю мишуру. Сама дверь определенно была закрыта.
– Ну и где ты, черт этакий? – Галя, мгновение помедлив, надавила-таки на клаксон – и в ту же секунду распахнувшаяся дверь выпустила на улицу Шушенкова.
Небольшого роста, приземистый и всклокоченный – сейчас он напоминал скорее тракториста, чем участкового. Сходство с колхозным рабочим усиливала недельная щетина и полуистлевшая сигарета в уголке рта. Он, не глядя, ногой захлопнул за собой дверь и не спеша, раскачивающейся походкой, приблизился к машине.
– Чего сигналишь? – спросил он, залезая на пассажирское. – Выходил ведь уже!
– Ты полчаса как уже выходишь. – Галя сняла машину с ручника и плавно, чтобы не задавить запаниковавших от звука клаксона гусей, вырулила на дорогу. – Вечно кота за яйца по утрам тянешь. И пепел в окошко стряхивай, машину засрешь.
– Кто бы говорил. Сама вся – будто из подпола выбралась.
Галя нахмурилась и посмотрела на колени, испачканные в земле.
– Это я действительно в подполе ночью лазила, мышей гоняла. Ползают, грызут чего-то – хрен уснешь.
– И как война с мышами окончилась? Победила?
– Пепел, говорю, в окно стряхивай! – Галя опустила окно со стороны пассажира. – Их не победишь. Только залезешь – а они уже по норам спрятались. И выходить не торопятся, и слов не слушаются. Прямо как ты.
– Ну ладно, – примирительно сказал Шушенков и выкинул окурок в окно. – Бланки взяла?
– Ага.
– Много? А то они там затупки те еще… Раза два переписывать будут, эт точно.
– Штук двенадцать. – Галя вновь зевнула. – Как выходные проходят – так одно и то же вечно. Месят друг друга по пьяни, а как трезвеют – заднюю врубают. Когда они упьются уже? Откуда здоровье-то?
– Такие не упьются, – хмыкнул Шушенков. – Этот хер, как там его… Светкин хахаль, короче, – как с армии пришел, так и забухал. И батя его так же в свое время дембельнулся. И до пенсии дожить сумел. И инвалидность получил. А умер от гриппа. Вот так вот, – подвел Шушенков итог и с выражением посмотрел на Галю.
– Пашка его зовут, – сказала Галя и вздохнула. – Хахаля Светкиного. Получается, если судить по бате, то лет двадцать он еще протянет. Хотя – тогда и самогон другой был. Сейчас раньше мрут.
– Ну на самом деле – это снаружи они здоровые-крепкие. – Шушенков зевнул, пялясь на однообразную дорогу, сдавленную с обеих сторон туманными полями, заросшими бурьяном. – А внутри – может, там предынсультное состояние уже или тромбы в каждом втором сосуде. Может и до восьмидесяти дожить, а может, сдохнет в любой момент. Пойдет в лес за грибами, вспотеет – и подкосится, да мордой в лужу. Я помню, лет семь назад так один мужик коней двинул. Если бы дома, глядишь, и откачали, а так – в луже захлебнулся… Правда, он толстый был и не пил особенно…
– «Не особенно» – это значит, не каждый день?
– Ну да, по выходным да праздникам… Не разгоняйся здесь, знак уже был…
– Если бы ты побыстрее собрался – и спешить бы не пришлось, – буркнула Галя, однако скорость сбавила. Деревня была уже совсем близко. – К тому же – говорю ж, сейчас всякой гадости в магазине – полки ломятся. Газированная спиртяга и все такое прочее. От этого и сердце встать в любой момент может. А самогон – другое дело, если свой. С него и травануться сложнее, и сердцу легче. Помню, девкой бегала за самогоном, туда вон, за коровник колхозный, так там прямо из-под ведра вытягивали, теплый еще был, а когда уже в нулевых решила…
– Девка! – заорал Шушенков, но Галя уже и сама увидела перебегающую дорогу фигуру и, нажав на тормоз, вывернула руль. Девчонка, перебегавшая дорогу, будто бы и не заметила их, с разбегу прыгнув с обочины и мгновенно растворившись в утреннем тумане.
– Вот же! – Галя распахнула дверь, отщелкнула ремень и выскочила на влажный поутру асфальт. – Эй! Иди сюда, коза мелкая!
– Да пусть ее! – Шушенков уже успокоился. – Полезай, ехать пора!
Галя, не слушая его, спрыгнула с обочины, зашагала по влажной густой траве и прислушалась. Впереди темнели ивовые кусты, чуть правее туман старался укрыть перепаханное поле. Шустрой девки уже и след простыл.
– Твою ж мать. – Галя полезла вверх по насыпи, выбралась на асфальт. – Только ботинки измочила новые…
– Это, кажись, Милядова! – подал из машины голос Шушенков, который уже успел опять закурить. – Дочка Андрея которая. Не помню только, как звать. Можно к ним заехать будет, спросить, чего это их девка по утрам вместо школы по дорогам носится.
– Если время останется, – проворчала Галя, усаживаясь в машину. – Ладно, бог с ней. Давай сначала с делами разберемся, а там – как получится. – Она поправила зеркало заднего вида и вздрогнула. Обернувшись через плечо, посмотрела на теряющуюся в тумане дорогу. – Там, что ли, еще кто-то пробежал…