Александр Матюхин – Колдовство (страница 46)

– Может, вспомнишь… – со слезой прошептала Улекса и вышла вон так быстро, что Гена не успел выругаться.

За нею, обреченно покачивая головой, последовал дядя Вася.

А Гена остолбенел. Мысли вдруг стали ясными, четкими. Он действительно вспомнил, что случилось. Но не в ночь на субботу, а в понедельник с утра.

Когда он, еле переставляя ноги, притащился к конторе, то увидел на дороге Воронцова. Начальник практики сидел на стареньком «Иже» и явно дожидался Гену. Так и есть, заговорщицки махнул рукой. И начал с места в карьер:

– Тебя ведь Алезея заарканила? Да не ври, бабка рассказала.

Гена хотел возразить, но Воронцов зачастил, перемежая речь местными словечками:

– Ты фартовый и меченый, я сразу это понял. Явился сюда один. Такого сроду нигде не бывало, чтоб студентиков не табуном присылали, а в одиночку. Да еще в поисковую партию. Бабка Улекса как глянула, так и развопилась: отправляй мальца назад, да торопись: печать на нем. Сгинет пацан.

Гена обиделся и хотел вставить свое слово, но Воронцов, блестя шалыми глазами, продолжил:

– Давай садись. Отвезу тебя кой-куда. Там и поговорим.

И Гена послушно угнездился на латаном сиденье мотоцикла, отметив и телогрейку, и ящичек с инструментами, примотанные к багажнику.

Ехали совсем недолго. Миновали околицу, и мотоцикл остановился. Но места оказались совершенно незнакомые: над плоской долиной поднимался туман, одинокая сопка прятала макушку в грязно-сером облаке. Тут и там в проплешинах меж ядовито-зеленой травы чернели валуны. Исчезли ко всему привычные мелкие цветочки, среди которых, по словам Улексы, были лекарственные – от всех болезней разом. Куда они подевались-то?

И кто расправился с вездесущим кустарником – заросли ведь не цветы, которые могут потерять отцветшие бутоны? Одна радость: нет вражеских полчищ гнуса, от которых даже лоси и медведи могут «сойти с ума» – нестись прочь, не разбирая дороги, с одной целью – освободиться от мошки, плотными комками ворочающейся в ушах, ноздрях…

Гена стал растерянно озираться: что за ерунда, он ведь в первые дни приезда облазил все окрест Большого Хатыми. Черт, куда сам поселок-то провалился?

А Воронцов радостно оскалился:

– Да не верти головой, отвалится. В этих местах все не такое, каким на первый взгляд кажется. Разные глаза видят разное.

Гену замутило. Но он преодолел дурноту и спросил:

– Григорий Иванович, а о чем поговорить хотели?

Воронцов уселся прямо в мокрую от росы траву и улыбнулся:

– Хочу, чтобы ты мне рассказал об Алезее. Куда она тебя водила, где останавливалась. Не молчи, поведай. Ведь один не справишься, сгинешь. Если смолчишь и отступишься – навек слабоумным станешь. А вместе мы такое найти сможем… Помнишь, я тебе байки травил про Алезею?

Гена, конечно, помнил эти россказни. Почти такие же, как про Хозяйку Медной горы. Только местная Хозяйка была покровожаднее: она сводила с ума всех, кто искал драгоценные камни, когда-то рассыпанные одним богом по якутским землям. Пожирала человеческую плоть, а кости разбрасывала. Они и становились потом друзами горного хрусталя и других самоцветов. Но были счастливчики, которые нравились ей. Шаманка таскала их за собой год, два, три. Если люди выживали и припоминали, где им удалось побывать, то открывали новые месторождения. Любимцев Алезеи было мало, и о них слагались легенды.

В этот момент, когда Воронцов буквально поедал практиканта горящими глазами, нетерпеливо ерзал, Гена вдруг решил дать бой и мраку невежества, и собственническим настроениям руководителя, и всему этому Большому Хатыми с его байками и предрассудками.

Вот подумалось, что если бросить в лицо Воронцову гневные слова о нарушении закона о недрах, о недопустимости ненаучных методов изысканий, то руководитель тотчас устыдится. А Гена все же уедет из этого поселка. И плевать на практику.

– Никакой Алезеи я не видел, – заявил он. – Потому что ее вообще нет. И рассказывать мне не о чем. Я приехал сюда учиться у опытных геологов, а вы…

Гена смолк, потому что все вокруг будто загудело.

Воронцов тоже услышал этот звук, который, казалось, исходил из-под земли. Нахмурился, покачал головой и сказал угрожающе:

– Ты, парень, полегче… От Алезеи отречься нельзя. Здесь ее места, ее власть. Сдохнуть хочешь или дурачком прожить остаток жизни?

– Григорий Иванович, – четко и громко, как на комсомольском собрании, начал Гена. – Как вам не стыдно…

Но продолжить не удалось. Воронцов подскочил, его рука потянулась под ветровку. Глядя на Гену со злобным прищуром, он сказал:

– Десять лет я здесь хлещусь… Хватит. Не скажешь, где был с Алезеей, – твоя воля. А моя такова: коль не удалось тебя разговорить, могу сам достать то, что шаманка всем избранным оставляет.

Гена почувствовал себя слабым и уязвимым перед громадным мужиком с ножом в руке. Решимость, гнев и сознание своей правоты куда-то улетучились. Остались только страх и противная дрожь в ногах. Еще сильно заболело под почти отвалившейся коростой. Утром там обнаружилась твердая шишка, и Гена решил показаться фельдшеру, как только тот появится в поселке.

– Алезея рубины дарит. Они сами начинают расти в телах тех, кого она отметила, – продолжил Воронцов, наступая на Гену. – Иногда камешки находят средь костей там, где избранный расстался с жизнью. А иногда просто достают.

При последнем слове Воронцов резко выбросил вперед руку с ножом.

Гена вскрикнул, отпрянул назад и шлепнулся на землю. Нащупал шишку на груди, которая точно пульсировала под кожей.

Воронцов засмеялся:

– И чего Алезея нашла в таком зайце?

Гена с надеждой уставился на Воронцова: может, раз шутит, не убьет его? Только попугает хорошенько? Но увидел сумасшедшую, безжалостную решимость в глазах.

Неужели сейчас Гена умрет? Нет, не надо… Ему ведь только семнадцать!.. А мама? Нет!

Гена шумно и часто дышал, безумно колотилось сердце. Наверное, оно точно так же бьется и у попавшего в силок зайца.

Мир почему-то становился красным. Этот багровый свет поднимался от его рубашки. Во мглисто-алом свечении замедлилось время – Гена понял это по застывшим в воздухе каплям пота, которые сорвались со лба Воронцова, по остановившемуся страшному замаху руки.

Замерло и его сердце, которое выплясывало безумную чечетку.

А возле убийцы появилась та якутка, что поманила его возле клуба. В кровавом зареве она показалась еще красивее. Гена даже удивился: только что ему было страшно как никогда – и вот уже он не может отвести глаз от девчонки. Забыл сразу и про близкую смерть, и про свои семнадцать, и про маму.

Незнакомка, невысокая, хрупкая, протянула руку к груди окаменевшего Воронцова. Ее тоненькие пальчики стали игриво перебирать ветровку и рубашку, поползли вверх, к шее, а взгляд не отрывался от Гены. Поэтому он, завороженный лучистыми глазищами, не заметил, как якутка вырвала у Воронцова кадык. Заорал во всю мощь легких только тогда, когда осознал, что красавица жадно слизывает кровь с хряща, зажатого в ладони, а бывший начальник валяется у ее ног с развороченным горлом.

Гена не поверил в происходившее, зашептал сухими губами: «Нет! Нет!» – и стал отползать подальше. Этого не может быть!

Якутка отбросила побелевший кусок, улыбнулась зазывно.

Гена попытался встать, но не смог.

А зловещая красавица принялась развязывать блестящие шнурки на косом вороте рубахи.

Что она делает? Удрать бы… Если это вовсе не девчонка, а дух, про которого говорила Улекса, значит, от него можно убежать – ведь удалось же ему уцелеть в первый раз?

Якутка вдруг взялась за ворот и разорвала свою рубаху.

Гена, которому только что стало подчиняться его тело, снова оцепенел. Такой красоты он еще не видел. Конечно, в техникуме ходили по рукам черно-белые фотографии голых девиц. Да и довелось подглядывать за соседкой в коммуналке. Но все это было связано с липко-постыдным, недозволенным чувством. А сейчас он ощутил безграничное восхищение. И полную свободу.

У худенькой девчонки оказалась налитая грудь, гладкий живот с глубоким пупком. И Гена почувствовал, что ему можно все и она вовсе не против, если сжать ее грудь, провести ладонью по животу, между сиявших атласной кожей ног. Вот бы бросить ее на землю, ощутить, как выгибается тонкая талия, как раздвигаются бедра.

Морок!

Сквозь шум крови, прилившей к голове, Гене показалось, что он услышал голос бабки Улексы. Возбуждение тотчас прошло. Но голая девчонка не исчезла. Только злобно сверкнули ее сузившиеся глаза да пропала улыбка.

Гена вскочил и хотел было броситься прочь от этой якутки. Но она швырнула в него каким-то предметом, неизвестно откуда взявшимся в ее руках.

Гена успел схватить его, иначе выхлестнуло бы глаза. Это была лопатка-хавсиду. В какую-то секунду, пока он разглядывал вещицу для игры, мир стал рушиться.

Валуны обернулись зловонными дымившимися ямами, из которых, как черви, полезли белесые извивающиеся твари. Взвившийся ураганный ветер подхватил их и понес прямо на Гену.

Морок!

Гена не стал дожидаться, пока похожие на сгустки тумана мрази навалятся на него. Бросил чертову хавсиду и помчался прочь. Бежал так, что не успевал хватать ртом воздух и что-либо различать перед глазами.

А потом полыхнул ослепительный свет.

Гена сразу остановился. Зажмурился, набрался решимости и глянул в сияние.

Это же солнце, обычное солнце!