Александр Матюхин – Колдовство (страница 44)
Он покалечил… ладно, нечего надеяться на какое-то чудо – он убил человека. Вот нашло, накатило – и убил.
Преступник. Нелюдь. Фашист. Так скажут о нем люди и будут правы. Но… ведь он не хотел! Он же совсем другой, не как эти… Аялка сам довел его до приступа сумасшествия. А теперь последует наказание.
Прощай прежний мир: мама, техникум, мечты о высшем образовании, друзья. Всего этого было безумно жаль. Но еще больше – до слез, до отчаяния – себя. За что ему это – отчисление из техникума, исключение из рядов ВЛКСМ, следствие, суд… Позор. Выдержит ли мама?
Дальше мысли превращались в мерзкую багровую кашу, и Гена старался не думать вообще.
Несколько секунд, за которые он прошагал коридор и поворот дощатого здания, показались длиннющими.
И Гена был рад очутиться в кабинете Петровича, участкового Большого Хатыми, или начальника опорного пункта народной дружины. Как говорила бабка Улекса, местных в нее записывали чуть ли не силком, по голове с каждого двора. Кто-то выбывал из-за браконьерства, пьяного дебоша, невыхода на дежурства, чтобы спустя некоторое время быть записанным по новой. Наверное, это дружинники вчера повязали Гену.
Дворник, сторож и разнорабочий дядя Вася Гурулев, который его привел, стал хозяйничать: налил из ведра воды в чайник, поставил его на самодельную электроплитку, достал из шкафчика банки и посуду.
Его сочувственные взгляды и невнятное бормотание – дядя Вася постоянно говорил сам с собой – заставили Гену поверить: вот сейчас придет Петрович и разберется. Поймет, что Гена вовсе никакой не убийца. Иначе на него бы надели наручники, увезли в район. А все, что случилось, – просто недоразумение.
Может, вообще ничего не было. Нет, на это слабая надежда. Если Гена даст слабину и позволит себе вспомнить, то снова увидит мясо-костную мешанину…
Чайник закипел, дядя Вася бережно засыпал чай из банки в заварничек, накрыл его рыжей от старости меховой шапкой.
Вошел Петрович и заговорил с разнорабочим по-якутски. На Гену даже не глянул. Сполоснул под навесным умывальником мосластые руки, присел к столу.
Гена вдруг ощутил, что лицо прямо саднит от грязи. Спросил Петровича, можно ли ему тоже умыться. Участковый не обратил внимания на его слова.
Гена не удивился: он уже столкнулся с тем, что местный северный люд способен на необъяснимое поведение – то бурно радуется незнакомцу, то просто не замечает соседа.
А дядя Вася махнул рукой – конечно, можно.
Гена встал, подошел к умывальнику, поддел задрожавшими руками штырек. Вода в горсти стала красной. Кое-как поплескался, но не решился взять полотенце, утерся краем рубахи. Снова уселся и стал ждать, глядя, как Петрович прихлебывает из кружки.
Зазвонил черный телефон. Петрович взял трубку. Досада на его скуластом широком лице сменилась неудовольствием, потом гневом. Петрович сказал: «Понял. Слушаюсь» – и, видимо, из-за расстройства перешел на русскую речь, вызверился на дядю Васю:
– Ну почему ты всегда три кружки на стол ставишь? И хватит с углами разговаривать, надоело уже. В район поеду. Меня не дожидайся, закрой все – и свободен.
Гена хотел возмутиться – а как же он? Что, так и сидеть взаперти? Отпустили бы под эту… подписку, что ли. Но дядя Вася приложил палец к губам – молчи. Гена пожал плечами. Движение отозвалось тянущей болью в ребрах.
Петрович и дядя Вася вышли.
Что творится-то? Ведут себя так, будто не было ничего. А может, и вправду?.. Не убивал он Аялку, не ощущал, как тяжелеет от прилипшей плоти лопатка. Приснилось все, привиделось…
Бабка Улекса говорила, что в здешних местах у каждого холма, каждой сопки или низины свой дух. Да еще люди разных национальностей, стянувшиеся на разработки месторождений, которые возникали по всей Якутии как грибы после дождя, привели за собой своих. Вот духи и навели морок. Так же как покойница шаманка, главный персонаж здешних баек, заставляет плутать охотника и загоняет в поставленный им самим капкан.
Нет, Гена – комсомолец и во всякую ерунду не верит. Вот и Улексе однажды объяснил, откуда берутся всякие суеверия.
Позади послышался шорох, будто некто, сидевший в углу на корточках, переменил положение тела, устроился поудобнее. Гена сначала не придал значения постороннему звуку. Но когда донеслись вздох и зевок – затяжной, с хрипами заядлого курильщика – стало не по себе. И Гена обернулся.
За спинкой его стула, между низким сейфом, крашенным в гнойно-зеленый цвет, и этажеркой, притулилась копна тряпок. Генины ноздри брезгливо дрогнули: потянуло смесью закоптившейся у костров одежды, нечистот и тухлятины.
Копна шевельнулась, и Гена разглядел облезлую меховую шапку.
Горло сдавил спазм, стало трудно дышать. Гена все же сглотнул и шумно набрал воздуха в легкие.
Шапка откинулась, и на Гену глянули… узкие глазенки эвенка Аялки! В них стояла вечная тьма северных Нижних миров, таились отзвуки чьего-то полного муки крика, мерцали отблески огней, требующих крови и чужой жизни.
Но сердце радостно трепыхнулось. Ага, стало быть, жив этот местный придурок! Сразу прошибло потом, руки-ноги сотрясла дрожь, какая бывает после тяжелой физической нагрузки.
Ура! Значит, убийства не было и он свободен! Скорей отсюда, в контору, к привычному столу с горами всяких бланков и папок! А еще лучше вообще уехать из этого поселка. Предоставили ему практику по специальности? Нет. Принудили выполнять работу секретарши. Вот и до свидания! Аванс почти отработан, остатки можно выслать переводом.
Какая-то часть Гениного сознания застыдилась: ну чего это он навыдумывал, собрался увильнуть от трудностей, спасовал. Практика-то как-никак государственная! Директор техникума так и сказал: вас ждет госпрактика, первое испытание на вашу пригодность к героической и славной профессии геолога. Гена нащупал комсомольский значок. Откуда-то взялись сила и уверенность.
Ладно, хватит тут рассиживать. Нужно идти на работу. Аялка пусть здесь остается. Для беседы с участковым и вообще… Как тунеядец и пьяница.
Сумасшедший эвенк завозился, вытянул из-за спины лопатку.
Гена даже застонал.
Нет, только не это!
Убери, убери прочь хавсиду! Довольно дурацкой игры!
Аялка рукой, похожей на клешню, положил на свою деревяшку костяную фигурку и хитровато посмотрел снизу вверх на Гену.
Как же трудно отвести взгляд от узких гляделок этого идиота!
А фигурка невысоко подпрыгнула и тихонько стукнула о лопатку. А потом еще раз. И еще…
Гене бы взять да выбежать из кабинета участкового. Но он не смог. Как завороженный уставился на лопатку.
Хавсиду… Эвенкийская игра. Побеждает тот, кто сможет дольше подкидывать костяшку. Кто сказал, что в хавсиду играют только люди?
Гена осознал, что сам подскакивает в такт движению лопатки.
Да это же сумасшествие какое-то!
Стой! Прекрати!
Лопатка так и мелькала, фигурка взвивалась вверх-вниз, звонко ударялась о деревянное полотнище, Генины ступни горели, макушка покрывалась побелочной пылью с потолка.
А вот уже половицы затрещали. Сейчас проломятся и Гена рухнет в Нижний мир, во тьму и лютую смерть, которую будет переживать бесконечно, вновь и вновь…
Господи! Да за что же?!
Не-е-ет!
Аялка повизгивал от счастья. Его голова моталась вверх-вниз, из ощеренного беззубого рта стекала слюна.
Нужно остановить этого урода, иначе…
Гена сжал челюсти, чтобы не раскрошились лязгавшие зубы. Напрягся, при очередном прыжке бросился на Аялку и так ударился лбом о стену, что перестал видеть.
Но руки нащупали худющую жилистую шею, острый кадык. Пальцы вцепились в хрящ. Ногти разодрали податливую, как промокашка, кожу.
А через миг зрение вернулось.
Гена лежал на полу. В тесном кабинете оказалась прорва народу.
Гена уселся, недоуменно разглядывая кусок кожи в руке. А рядом… рядом запрокинул синее лицо Аялка. Изъязвленные десны плотно сжаты в мученическом оскале рта. Вместо шеи – кровавые лохмотья. На них – пена пузырями.
Несмотря на то что Гене однажды пришлось нюхнуть запаха потрохов, когда разделывали оленя, сломавшего ногу, он задохнулся от нутряной вони и рухнул в небытие.
К нему, во тьму, в потоке света приходила мама. Беззвучно звала, плакала, протягивала руки. Было безумно жаль ее, но как вырваться из мрака, который опутал покрепче, чем веревки? Гена только глотал слезы и сжимал челюсти, чтобы не заорать и не расстроить маму еще больше, ведь она сердечница.
А потом он поспал, или не поспал, а прогулялся по событиям прошлых дней: как приехал в Большой Хатыми, как его привели к бабке Улексе. Так звучало на местном говоре ее имя – Александра.
Старуха была раздосадована появлением постояльца. Быстро залопотала что-то. В ее речи было столько звуков «гх», «хк», «фх», что показалось, будто она отплевывается. Григорий Воронцов, определенный Гене в начальники, терпеливо переждал, пока Улекса выскажется, и разразился своим потоком «гх-гх-гх».
Гена, пока ехал в поезде, почему-то думал, что студенту-геологу будут все рады, и во время переговоров просто не знал, куда деться от неудобства и обиды. Но его усадили за стол, выдали фарфоровую посуду из навесного шкафчика.
Улекса накормила постояльца и Воронцова какой-то кислой мешаниной, в которой различались жесткий полевой лук, яйца и картошка. Все остальное отдавало рыбой и сывороткой одновременно. Потом Гена узнал, что его попотчевали окрошкой на хатымский лад – из рыбы, разных трав, на кислом молоке. Тьфу, гадость, которую он проглотил только из вежливости.