Александр Матюхин – Колдовство (страница 31)
Мария Павловна уже подхватила номер, на обложке которого красовался Дима Билан, и открыла с почти религиозным трепетом. Подушечки пальцев заскользили по ярким фотографиям.
– Картинки, – выговорила счастливая старушка.
– А где ваши очки? – спросила Люба. Так прекрасно она себя давно не чувствовала.
– Катюша отобрала, – буркнула Мария Павловна и вновь углубилась в личную жизнь знаменитостей.
«А теперь самое сложное», – подумала Люба.
Дед Ваня лежал лицом к стене, притворяясь спящим.
– Иван… не знаю, как ваше отчество… мы же с вами практически коллеги. Я в педагогическом учусь. Нам Шекспира задали, а времени нет. Вы не будете против, если я здесь почитаю вслух?
Старик молчал. Ждал. Лопатки топорщились под майкой.
– Вы простите, я чтец не очень, – она распахнула взятую в библиотеке книгу на первой попавшейся странице и прочистила горло. – «Я разгадал тебя: ты самозванец. Тайком пробрался ты на этот остров, чтоб у меня отнять мои владенья.
Люба посмотрела на дядю Ваню и прикусила щеки, чтобы не улыбаться.
– «
Старик перевернулся на спину. Его синие глаза оттаивали. Люба представила стену, которая рушится под напором шекспировских строк. Не вспугнуть бы…
– «
– «Буря», – прошептал дед Ваня, кривясь, словно от болезненных воспоминаний. И продекламировал, смежив веки: – «Кто эти существа? Живые куклы. Теперь и я поверю в чудеса: в единорогов, в царственную птицу, что Фениксом зовется и живет в Аравии…» Кто эти существа?
К десяти часам Люба узнала, что отчество деда Вани – Терентьевич.
– Как там дом с привидениями? – спросила Наташа, поглощая чипсы.
– Честно, мне даже не хочется, чтобы хозяйка возвращалась.
– Прикипела к старичкам?
– Они классные. Бабушка Нина вовсе не глухая. Не позволяет мне магнитофон выключать. Сразу начинает хныкать. Я ей на ночь оставила радио, пускай слушает. Под джаз спится хорошо.
– А тот, с синдромом Туретта?
– Нет у него никакого синдрома. Излечила. Иван Терентьевич главами Шекспира шпарит. Я собираюсь электрическую бритву достать, побрить его. Мария Павловна сегодня гренки попросила. Говорит: «Вкусные поджарь, чтоб огурчиками пахли». Запомнила, что я ей гренки в рассоле готовила на прошлой неделе.
– Они тебе скоро сниться будут.
– Лучше они, чем то, что мне снится.
– Кошмары?
– Ага. Словно мне сороки на грудь садятся и выклевывают язык.
Недоумевающая Люба опустилась на корточки. Кассетник валялся возле батареи, отворив деку, как черный ротик. Притихшая Нина затравленно смотрела на девушку. Точно пыталась что-то сообщить. Вчера магнитофон стоял у кровати, насыщая комнату негромким джазом. Утром он лежал в трех метрах от тумбы, будто некто разъяренный швырнул технику через всю комнату. Выдранная с корнем розетка свисала из гнезда.
«Некто?» – переспросила Люба.
Межкомнатные двери она, как оговорено, запирала. Нина была единственным подозреваемым.
Но Нина не прихлопнула бы и комара…
Дождь барабанил по карнизу. Тени расплодились, бесформенные и неистребимые. Они толпились в изголовье кровати ордой призраков. Маленькая старушка лежала среди перин, испуганная, словно осведомленная, что над ней склоняются черные души этого мрачного дома.
«Не умри мне здесь до приезда Пименовой», – подумала Люба и сказала мягко:
– Все хорошо. Магнитофон упал.
За окном, заштрихованный нудной моросью, рыжел мерзлотник. Дождь топтался по его замшелой крыше. Люба вообразила винтовую лестницу, уходящую вниз, в холодные недра, в сердцевину Санкт-Петербурга.
– Все хорошо, – произнесла она.
Вечером дождь усилился до полновесного ливня. В чехлах каналов бурлили реки, вода изрыгалась из труб, и в ливневках похоронно стонали жители канализаций. У метро «Лиговский проспект» сумасшедшая старуха кричала, царапая ногтями скальп.
Дом скрипел, привечая раскаты грома, а тени злорадно перешептывались, танцуя по квартире. Люба жарила котлеты, периодически поглядывая в коридор. Память тасовала ошметки снов, в которых над Колизеем парили огромные, величиной с чаек, сороки, а Люба металась по арене, ища укрытие.
Вешалка у входных дверей прикидывалась сутулым незнакомцем. Скрипели половицы, отвечая на чьи-то передвижения. И три старика в сумеречных комнатах ждали еду и добрые слова…
Фармацевтическое меню Пименовой четко указывало, какие лекарства кому и когда давать. Люба вытряхнула таблетки из бумажного пакета с надписью: «Дядя Ваня, понедельник, перед сном».
«Интересно, от чего это?» – подумала она, орудуя пестом, превращая таблетки в порошок, чтобы позже добавить в чай. Подло, но что поделаешь?
Прежде чем накормить Нину, она закрыла форточку. Плевать, что там рекомендовала Пименова – экстрасенс вообще не в курсе, что ее бабушка чудесно слышит.
– Так будет теплее.
Мария Павловна наслаждалась глянцевым бытом эстрадных див. Зрение не позволяло ей читать текст, поэтому она изучала фотографии, любовно трогая страницы. Но прервалась, чтобы сменить подгузник и слопать ужин. На животе Марии Павловны обнаружилась такая же сыпь, как у ее сестры, с багровыми вулканчиками нарывов.
– Не болит, Катюш, – сказала старушка, отхлебывая чай.
– Марь Паллна, а вы хотели бы мужа увидеть?
– Мужа? – переспросила женщина. – Умер мой муж, лапушка. Царствие небесное.
– Никуда не уходите.
Иван Терентьевич весь вытянулся при появлении гостьи.
– Соскучились?
– Опять котлетами развонялась, – проворчал беззлобно старик.
– Да погодите вы со своими котлетами, обжора. – Люба поставила поднос на стол и подбоченилась: – Вы умеете секреты хранить?
– Что? Какие секреты?
– Я собираюсь вам устроить небольшое свидание с женой. По-моему, вам пойдет на пользу. Готовы?
– Д-да. – Старик напрягся, рябые щеки зардели. Он дышал тяжело, и Люба затревожилась, правильно ли она поступает. Но ретироваться было поздно. Взяв Ивана Терентьевича под локоть, она повела его к порогу. Бывший учитель ковылял, с трудом переставляя ноги. Взгляд рыскал по коридору. Пальцы вцепились в девичье плечо.
«Будут синяки», – вздохнула мысленно Люба.
– Секунду. – Она отклеилась от старика, проследив, чтобы тот не упал, и зазвенела ключами. – Учтите, у Марии Павловны склероз, и она…
Картина с головой-торсом рубанула Любу по затылку. Угол рамы рассек кожу. Она вскрикнула от боли и от обиды.
– Хватит! – рявкнул старик, сбросивший как маску притворную немощь. Он ударил наотмашь; рама стукнула в висок. Люба прислонилась к стене, изумленно моргая. Выставила перед собой руки. В розовом мареве, заполнившем коридор, она потеряла полоумного пенсионера из вида, но справа доносилось яростное: «Хватит! Хватит! Хватит!»
Заскрипел паркет. Старик хромал обратно. Люба оттолкнулась от дверного косяка и пошла вперед. Затылок пульсировал и висок саднило.
«За что?»
Шаги зачастили, половицы скрипнули совсем рядом, и клешня, схватив девушку, развернула на сто восемьдесят градусов. Перекошенное лицо в седой щетине затмило кругозор. Пахнуло несвежим дыханием и кислым потом. Старик намотал ее волосы на кулак и дергал лихорадочно.
– Кис-кис-кис! – шипел он.
Что-то теплое оплескало платье. Кровь? Нет, чай!
В свободной руке Иван Терентьевич держал чашку с цветочным орнаментом.
– Пожалуйста, не нужно, – прошептала Люба.
– Открой ротик, – сказал старик, ухмыляясь. – Здесь у меня есть что-то – оно развяжет тебе язык, киска. Открой рот. Поверь моему слову, это снадобье стряхнет с тебя твою трясучку; ручаюсь – стряхнет. Ты не понимаешь, кто тебе друг, а кто враг. Ну же, открой пасть еще разок.