Александр Матюхин – Колдовство (страница 33)
Брюнет. Следователь. Хороший человек и, кажется, хороший отец.
За стеной Пименова и ее сосед вели беседу, но смысл ускользал от Любы. Что-то про болтливую дурочку, про Печоры, про: помни свои обязательства, Миша.
«Миша, – про себя улыбнулась она. – Славное русское имя».
– Не волнуйся, – сказал издали брюнет, – я все устрою. Здесь ее не станут искать.
«Надежный», – подумала Люба мечтательно.
Паркет заскрипел.
Она уже проваливалась в сон, в паутину, полную мумифицированных мотыльков и алчных сорок. Сквозь щелочки глаз она видела Пименову, зыбкую и размытую; женщина пересекла комнату, чтобы отворить форточку, пустить в это пристанище тьмы струю свежего воздуха.
Люба уснула безмятежно, а тени ожили.
Одновременно начался дождь. Капли падали в колодец двора и стучали по крыше кирпичной постройки, словно пробуждали кого-то.
Шуудан
На марки я наткнулся, когда искал тетрадь для конспекта; чистые закончились, а в букинистических завалах книжного шкафа могло попасться что-то годное: вырвал пару страниц – и порядок.
Коллекция осталась от отца: два альбома и перетянутая тесьмой толстая стопка конвертов.
Устроившись на диване, я взял альбом в светло-синей, с двумя золотыми полосками обложке. Черные страницы с прозрачными полочками. Made in Germany. Своенравная, кстати, вещица: соседние кальки постоянно слипаются, вытягивают из кармашков марки; полоски деформируются. Помнится, мама шутила, что такой альбом – отличный подарок мужу, которого хочешь отвадить от филателии. Или не шутила, а вспоминала с грустью в голосе…
Я выборочно пролистал до конца, задерживаясь на страницах с послушной калькой. Набор динозавров, Tanzania, 1981. Подводный мир, Navidad, 1964–1965. Десятикопеечные и двадцатикопеечные зверюшки…
Второй альбом (филателисты зовут их как-то иначе), размером с ладонь, в черной съемной обложке, с тиснением «Марки» на форзаце, был родным, потерянно-советским, цена 1 р. 30 к. Его картонную жилплощадь наполняли марки транспортной тематики.
На меня накатила ностальгия.
В детстве я собирал вымпелы, сигаретные пачки, значки, этикетки от спичечных коробков, пивные банки, монеты, фантики, зажигалки… А вот филателистом не был. Альбомы хранил в память об отце. Иногда, наткнувшись на них в пыльной вечности шкафов, листал, поправляя марки на прозрачных полочках. Содержимое конвертов, не вместившиеся в альбомы выпуски, изучал бегло.
Давненько не виделись, ребята, ох давненько; правда, не будем лукавить, особой дружбы ведь никогда не водили: «память об отце» – это я слишком громко… какая память, в два года-то?..
Всему свое время. Почтовым ребятишкам из бумажных домиков – сегодня.
Я взял верхний конверт. В нем лежала серия из пяти марок обычного размера и одной крупного формата. Как называются эти листки с маркой внутри? Заглавные? Не суть… В общем, поезда. Почта СССР, 1983.
Я бережно сложил марки обратно и открыл следующий конверт. «Magyar Posta», 1977. Я не сразу сообразил, что это Венгрия. Конные экипажи: кареты, омнибусы, повозки.
В третьем конверте нашлись крупные квадратные марки с живностью морей и океанов, СССР, Expo’75, и одинокая красно-синяя «Зимняя спартакиада народов СССР», 1962.
Четвертый конверт, пятый…
Лошади, дирижабли, маски, мореплаватели, фрукты, олимпийцы, попугаи, фараоны…
Болгария, Польша, Корея, Либерия, Куба, Нигерия, Кампучия, Руанда…
Некоторые марки были использованы, уплотнены слоем клея и конвертной бумаги. Умудренные старички, не понаслышке знакомые с солоноватым трудолюбием колесных пароходов, неспешной настойчивостью караванов, жужжащим зноем индийских колоний. На их фоне марки из восьмидесятых – девяностых ходили кричаще-яркими щеголями.
Из этих нарисованных и сфотографированных кусочков можно было собрать целый мир, историю; наверное, так и задумывалось.
Длинная марка без зубцовки (правильно?), сложенная в четыре раза, чтобы вместилась в конверт. Миниатюрная картина, на которой под незримым оком вьетнамской почты (Buu-Chinh), трудились мужчины, женщины и слоны.
Дальше.
Блок из четырех перфорированных марок с картинами Рубенса, напечатанный на островах Сан-Томе и Принсипи, которые легко можно было принять за имена художников.
Дальше.
Следующий конверт был запечатан. Такой важный? Или отец не успел его вскрыть? Не помнил я никакого запечатанного конверта, хотя чему удивляться…
Белый, немаркированный, без адресных полей, с синей иллюстрацией (что-то похожее на барабан, лютню, дудку) и надписью «Музыкальные инструменты народов СССР». Адрес отправителя был написан в правом нижнем углу, криво, дерганым почерком. Фамилия смутно знакомая, улица – пять или шесть остановок троллейбуса от меня.
Хм, почему нет адреса получателя? Бросили в почтовый ящик лично? Отправитель тогда зачем? Хватило бы и имени, чтобы отец понял. Или он не знал того, кто послал конверт?
Я сходил за ножом, разрезал клапан и вытряс содержимое на диван.
Несколько тематических наборов. Привет из Монголии! Мне всегда нравились марки «Монгол Шуудан». Особенно космическая серия.
Обладать монгольскими марками было престижно. Со слов мамы я представлял, как отец нашептывает заветное «Монгол Шуудан» у ларьков «Союзпечати», будто приманивает…
Один из выпусков посвящался зимним Олимпийским играм в японском Саппоро. Семь марок другого – медведям. Героем третьего было похожее на оленя животное, «Moschus Moschiferus»; я не поленился и посмотрел в Сети: сибирская кабарга. Четвертый выпуск демонстрировал сценки из монгольских народных игр. Меднолицые монголы в национальных костюмах состязались в ловкости, скакали на маленьких косматых лошадках, боролись на фоне степи и юрт.
В детстве я думал, что «Монгол Шуудан» – имя древнего монгольского демона или, наоборот, героя – кто напечатает имя демона на марке? Иллюзия развеялась у Дома культуры, где собирались марочные маньяки и куда я однажды наведался с альбомами (конверты не брал), но не решился сменять или продать ни одного выпуска. Меня просветил неприятный косоглазый дядька, который пытался выудить из отцовского кляссера (вспомнил!) сюжет с самолетами.
Монгол Шуудан. Почта Монголии. Мог бы и догадаться.
Старые «шуудановские» марки были бледными, чаще одноцветными. Вот как те, что я отложил отдельно, – бракованные. Таких оказалось три: две обычные и одна большая.
Черный контур, синий фон. С первой марки на меня грозно смотрела голова быка, трехглазого, в ожерелье из черепов, увитая языками пламени. На второй и заглавной медитировал сидящий в позе лотоса дядька с буддийским пятнышком между глаз и обвислыми мочками. Техническая ошибка была забавной: поверх трехглазого быка и буддиста на марках напечатали портрет Ленина.
Редкие марки с браком всегда ценились дороже, коллекционеры бились за обладание ими, как бездомные за стеклотару. Сколько за них можно выручить?
Продать? Мама крутилась как могла, но денег всегда не хватало. Призрак стипендии бродил по карманам. На каникулах придется искать подработку; в парк, к водному шару и детворе, возвращаться не хотелось, но если не подвернется что-то получше…
А как же отец, память? Мама бережно хранила его вещи: фотоаппараты, фотоувеличитель, пленки, слайды, проигрыватель, пластинки, а я… А что я? Кому станет хуже, если продать несколько марок, которые отец даже не видел (как я не видел – не помнил – его самого)?
– Никому, – сказал я вслух.
Отца не стало, когда мне было два года. Он работал в Монголии, водителем на автобазе Улан-Баторской железной дороги, и дома бывал очень редко. Как он успел с женитьбой, за тысячи километров? «Встретились и влюбились», – коротко отвечала мама. Познакомились на похоронах отцовской матери – вот такая романтика. Отец вернулся окончательно в начале девяностых: российско-монгольские отношения охладели, его вроде как никто не гнал с железки, но он все равно уехал. Ко мне и к маме. Умер в первый же Новый год после возвращения – сердце.
Я взял вскрытый конверт и еще раз посмотрел на адрес отправителя. Кто послал марки отцу? Если я решил их продать, то могу хотя бы попытаться выяснить это.
– Да будет так, – сказал я пустой комнате.
Двор и дом я вспомнил по фотографиям. Двор почти не изменился: детская горка, песочница, будка теплового пункта, площадка для выбивания ковров и шеренга кирпичных гаражей – в стене крайнего зияла огромная дыра, внутри серел всякий хлам. Старенькую девятиэтажку подбодрили капитальным ремонтом, выкрасив в противно-розовый цвет.
Мы переехали отсюда после смерти отца, в тот же год. Скорее всего, конверт с марками опустил в ящик или подсунул под дверь наш бывший сосед. Почему я хотел поговорить с этим человеком? Из-за отца, попытки узнать о нем чуточку больше? Или из-за бракованных марок?
Похоже, всё вместе.
Я набрал номер квартиры. Домофон без вопросов пискнул, пропуская. Шестой этаж, квартира направо.
Дверь открыла Настя Тавина, моя одногруппница.
Так вот почему фамилия показалась знакомой! Странно, что я сразу не подумал о Насте, ведь… ну-у… хорошо-хорошо, я пускал слюни по Тавиной, довольны?
– Батагов? – удивилась она. – Ты чего здесь забыл?
– Я тут… адрес… сейчас…
– Какой адрес?
Я не мог найти в сумке конверт.
– Мы здесь жили, давно, в этом подъезде… а вчера я нашел… вот! – Я выудил конверт и даже умудрился пошутить: – Владислава Дмитриевича Тавина хочу.